— Перелет я беру на себя. Полетим военным самолетом.
— Ну что ж… наверное, ты прав, надо попытаться. Только сначала съездим к ван Аллерам. Всю войну от них ни строчки.
— Договорились.
Софья мыла посуду, аккуратно раскладывая хрупкие тарелки и чашки на расстеленном на столе полотенце, и с удовольствием прислушивалась к голосам, смеху, звукам патефона, доносившимся из комнаты сына. Потом взяла папку с эскизами шляпок и уютно устроилась в шезлонге на балконе. Вновь, до зуда, проснулось желание творить. Планы, один грандиознее другого, теснились в ее изрядно поседевшей голове.
Вечерело, остывающий солнечный диск цеплялся за крышу соседнего дома. На балкон вышел Петя, заглянул в бумаги через ее плечо, нежно провел рукой по волосам матери, закурил, облокотившись на перила.
— Ма, ты не возражаешь, если Мария останется сегодня у нас?
Спросил, слегка смущаясь, провожая взглядом уходящее солнце. Софья помолчала, любуясь силуэтом сына.
— Не возражаю. Хочу только, чтобы ты понимал, что Машенька не та девушка, с которой можно просто развлечься. Если она соглашается остаться с тобой, то тебе крупно повезло. Она настоящая.
— Я знаю.
Петр погасил сигарету, поцеловал ее в затылок, ушел, но скоро вернулся с пледом в руках. Набросил его ей на ноги:
— Укройся, вечер прохладный.
Софья отложила папку с эскизами, долго сидела, вслушиваясь в тягучую мелодию блюза, доносящуюся из комнаты сына, и наблюдая, как гаснет счастливый день, зажигаются звезды и свет в окнах домов. Пришло его время любить.
Осинцевы в растерянности стояли перед опустевшим домом ван Аллеров. Еще издали, с дороги, они поняли, что подтверждаются их худшие опасения, но здесь, вблизи, перед ними открылась ужасающая, безнадежная картина. Вместо жившего в их памяти уютного фермерского гнездышка под коричневой черепичной крышей, посреди заросшего крапивой и чертополохом двора стоял и смотрел пустыми глазницами оконных проемов мертвый дом. Двери не было, и ветер свободно гулял меж пустых стен. Сарай, в котором раньше кипела жизнь, зиял распахнутыми воротами, оттуда тянуло гнилью. Крыша сарая почернела и просела.
Петр, а следом за ним Софья, вошли внутрь дома. Не было ни стола, за которым они провели столько уютных вечеров, ни кухонной утвари, до блеска начищенной руками хозяйки, ни одной из милых сердцу домашних вещиц, в которых живет дух семьи. Только старый громоздкий буфет с распахнутыми рассохшимися дверцами стоял на прежнем месте. Видимо, он оказался слишком тяжелым для мародеров. А может просто никому не приглянулся.
На полу около печки валялась куча тряпья и соломы. Софья заметила знакомую ткань, потянула за тесемку и вытащила фартук Маргариты. Именно в нем она обычно встречала их на пороге своего дома, об него вытирала испачканные мукой руки, прежде чем обнять дорогих гостей. Слезы сами полились из глаз Софьи. Как ни странно, ей стало легче, первый шок прошел. Она свернула фартук и убрала в свою сумку, сказав в пустоту дома: «Пусть будет память о тебе, подруга…».
Между тем Петя обратил внимание, что зола в печке и около нее свежая, молча показал Софье. Оба насторожились, прислушались. На втором этаже едва слышно скрипнула половица. Петр схватил мать за руку и увлек за собой вон из здания.
— Там кто-то есть, но это явно не хозяева, — объяснил на ходу, — кто знает, что за человек… или люди. Может просто бродяги, а может недобитки фашистские. Мы безоружные, лучше не лезть на рожон.
— И куда мы теперь? Уже вечереет, до города в этот час нам не добраться. Как плохо без своей машины…
— Тут, помнится, неподалеку трактир был. Пойдем, попросимся на ночлег. Заодно и об Аллерах что-то узнаем. Может быть, они просто уехали из этих мест в начале войны.
Трактирщик, толстый кривоногий фламандец, подавая ужин постояльцам, лишил их последних надежд. Сначала неохотно, а потом, после кружки эля, подробно рассказал все, что произошло летом сорок первого в доме ван Аллеров.
— Я так думаю, кто-то донес в комендатуру на хозяйку, — рассуждал трактирщик, — и даже догадываюсь кто. Жила тут до войны одна вдова. Фермерше без хозяина ну никак, а Патрик хозяином был справным, вот она на него глаз и положила, все хвостом перед ним вертела. А Маргарита женщина умная была, ловкая, быстро это дело просекла и пресекла. Вот вдова и затаила обиду. Я так смекаю, что Патрик мог с ней пооткровенничать на свою беду, от него она могла узнать, что жена его еврейка. Мы то и не знали. А тут, как случай представился, она и решила от нее избавиться, а Патрика к рукам прибрать. Донесла, а вышло вон как, не по ее. Обоих забрали, оба и сгинули.
Взгляд Петра стал тяжелым, кулаки сжались.
— А где она сейчас, эта …
— Да на нее тут многие стали косо смотреть. Вслед плевали. Она и убралась из этих мест, пока дом не подожгли. Оно хоть и не доказано, но с грязью играть — руки марать.
В отведенной им с сыном комнате Софья увидела знакомый комод. Именно он стоял в гостевой комнате ван Аллеров. Она не удержалась и сказала об этом хозяину. Он, ничуть не смутившись, согласно кивнул: