— Погоди, погоди, дай собраться с мыслями… Похоже, нам пора поговорить откровенно, выложить карты на стол. Давай пойдем, где-нибудь посидим. Работать ни мне, ни тебе сегодня уже не удастся. Закрывай свой кабинет, и пошли. Есть тут неподалеку уютный ресторанчик. Кстати, ты и сама предложила мне пойти поужинать.
Через полчаса они уже сидели за столиком, отгороженном от посторонних глаз широкими листьями растущей в кадке пальмы. Оба не знали, как приступить к нелегкому разговору, поглядывали друг на друга, на синеющие за окном сумерки, на первые капли дождя, сбегающие по стеклу.
На небольшую эстраду взошел саксофонист. Помещение наполнилось тягучими, сладко-тревожными звуками. Следом поднялась певица, открытое платье винного цвета плотно облегало полную фигуру женщины цветущего возраста. Ее низкий, чуть хрипловатый голос влился в мелодию саксофона, обволакивая сознание, унося души слушателей из обыденности в мир грез.
Официант принес бутылочку кавальдоса, и после пары рюмок завязался, наконец, откровенный разговор, словно открылись запертые до сего дня двери в прошлое.
Марк рассказал, что в самом начале своей карьеры вел весьма свободный образ жизни. Подружки, они же натурщицы, сменяли друг друга, пока одна из них не объявила ему о своей беременности. Девушка была из семьи норвежских эмигрантов, беспечна, хороша, имела безупречную фигуру, он был в очередной раз влюблен и поэтому легко согласился на брак. Тем более, ее родители давали за ней кое-какое приданое. Довольно скоро Марк понял свою ошибку. Бригита оказалась вздорной, капризной дамочкой, обожающей бесконечные выяснения отношений. Домашние сцены наполняли ее жизнь смыслом. Вопрос «ты меня, правда, любишь?» вызывал у него зубовный скрежет. И он бы давно сбежал от такого «семейного счастья», если бы не рождение дочки.
Эмили, так они назвали девочку, завоевала его сердце сразу и навсегда, стоило только ему взять ее теплое тельце на руки, ощутить биение маленького сердечка, заглянуть в голубые глазки. Дочка примирила его с супругой, поскольку малышке необходима была мать. Чтобы не разрушить беззаботный счастливый мир девочки, Марк терпел театр, в который превратилась их семейная жизнь. До поры до времени. Когда стало совсем невмоготу, уехал на заработки во Францию. Он надеялся, что когда Эмили подрастет, станет самостоятельной, она согласится переехать к нему, поскольку Париж — самое притягательное место в глазах всех юных леди.
Бригита на удивление спокойно восприняла его отъезд. Похоже, что втайне нашла ему замену. Тем не менее, она требовала соблюдения внешних приличий, грозя ему лишением возможности видеться с дочерью. Развод она категорически отвергала. В его жизнь во Франции она совершенно не вмешивалась, как и он в ее существование в Канаде. Такая взаимная свобода была комфортна для обоих, примирила супругов настолько, что они стали почти друзьями. Два раза в год, на Рождество и день рождения Эмили, Марк летал домой, добираясь сначала до Лондона, потом до Дублина, оттуда через Атлантику в Нью-Йорк, а там уже рукой подать до Монреаля. Это было довольно рискованное и дорогое путешествие, но Марка это не останавливало — его ждала дочка.
Выслушав историю эмиграции и замужества Сони, Марк удивился:
— Но, послушай, ты же не являлась подданной Турции, ты не мусульманка, и вполне могла покинуть страну самостоятельно, по своим документам! Для этого тебе надо было просто самой купить билет на пароход, в крайнем случае обратиться к властям, хоть в ту же мэрию. Богдан воспользовался твоей неопытностью. Как этот подлец сумел сделать тебя столь зависимой?! А проезд был оплачен деньгами, вырученными от продажи твоих драгоценностей? И проживание в гостинице тоже? Ничего себе!… Так это получается, что ты вывезла его в Европу, а не наоборот!… Вот мошенник!
— Ведь я поверила в искренность его стремления помочь мне, в то, что нуждаюсь в его защите и покровительстве. Нас так воспитывали, что женщина в безопасности только рядом с мужем. А оказывается, что он поначалу там, на корабле, планировал использовать меня в качестве проститутки, продать в стамбульский гарем или бордель. Хорошо хоть эти планы не осуществил…
Марк вновь и вновь наполнял рюмки, бутылка кавальдоса постепенно пустела. Томные мелодии дуэта певицы и саксофона смывали остатки обид, осторожности, внутренних запретов. Соня осознавала, что вновь вступает на зыбкую почву, но ей уже было все равно. Его ласковый взгляд, сильные теплые руки манили, словно бабочку свет лампы в сумерках…
Проснувшись от солнечных лучей, она увидела ничем не занавешенное окно, большое, во всю стену, почти до пола. Незнакомая комната с оштукатуренными стенами. По стенам развешены многочисленные фотографии. Прямо напротив кровати висит большой ее фотопортрет, копия той самой, памятной, фотографии с показа у Скьяпарелли. Софья села, пытаясь оглядеться, но комната поплыла перед глазами, ее замутило, виски стиснула боль. Она со стоном опустилась обратно на постель. Над соседней подушкой поднялась всклокоченная голова Марка.