Софья распахнула все окна, свежий воздух ворвался в дом, шторы затрепетали на сквозняке. Она собрала все испорченные продукты и вынесла мусор на черную лестницу, приняла душ, уложила волосы. Теперь из зеркала на нее смотрела почти прежняя Соня, разве что постарше и бледная, словно после болезни. «Это ничего, это пройдет», — сказала она сама себе. Хотела было приняться за уборку, но вновь почувствовала головокружение. Вспомнила, что все это время ничего не ела, неудивительно, что сил совсем нет. Хочешь — не хочешь, а придется идти на улицу, чтобы где-то перекусить или купить продукты.
Выйдя из дома, она с удивлением обнаружила, что в городе почти ничего не изменилось, разве что машин стало гораздо меньше. Мимо нее проехала велосипедистка, мелькая круглыми коленками. Прошел мужчина с таксой на поводке. Две женщины разговаривают у входа в булочную. Все, как обычно, словно нет никакой войны. И соседняя кондитерская работает, как всегда. От аромата свежей выпечки чувство голода стало нестерпимым. Софья толкнула дверь и вошла внутрь.
Народу было немного, но ее любимый столик у окна занимали два молодых немца, скорей всего, принадлежащих к младшему офицерскому составу. Едва она заняла свободный столик, к ней, приветливо улыбаясь, подошел хозяин кондитерской, мсье Буке.
— О! Мадам Осинсуа! Давненько вы к нам не захаживали. Рад вас видеть. Как обычно, кофе, овсянка и круассан? Есть ваш любимый, с сыром, только что из печи, — и, наклонившись к ней, заговорщицки подмигнул, — а сыр великолепный, из Оверни!
Едва Соня приступила к завтраку, как в кондитерскую вошли новые посетители: два немецких офицера и девушка-француженка. Военные, сидевшие за столиком у окна, вскочили, едва не опрокинув столик, вскинули руки в приветствии: «Хайль Гитлер!». Один из вошедших, в котором Софья узнала утреннего визитера, небрежно ответил на приветствие, второй был занят разговором со спутницей и лишь кивнул в ответ. Девушку Соня тоже встречала раньше. Кажется, она жила в одном доме с ней.
А мсье Буке уже тут как тут, рассыпался в любезностях, усадил посетителей за лучший столик, его жена мигом сменила скатерть, принесла вазочку со свежими цветами. Софья с удивлением наблюдала за этой сценой. Так встречают дорогих гостей, а никак не оккупантов. И девушка, усаживаясь за столик, вовсе не выглядела ни смущенной, ни растерянной. Она смеялась комплиментам своих спутников, кокетливо пожимая плечиками. Что происходит? Эта угодливость необходима для сохранения своего комфортного существования? А что бы делала она, Софья, если бы не закрыла свой шляпный салон? Ей бы тоже пришлось угодничать перед оккупантами и их подружками? И Софья впервые порадовалась, что бизнеса у нее больше нет.
А что было бы, если бы этот офицер решил поселиться в ее квартире? Она представила, что фашист занял бы комнату ее сына. Как бы она посмотрела в глаза Пете? Софья содрогнулась от этой мысли и украдкой перекрестилась. Господь миловал. Пока.
Счет за обед оказался почти вдвое больше обычного. Мсье Буке развел руками:
— А что вы хотите, мадам, времена-то какие! Сейчас найти и доставить продукты куда дороже прежнего.
Вернувшись домой, Соня пересчитала оставшиеся деньги, те, которые приготовила в дорогу. Их было немного. При таких ценах надолго не хватит. Попыталась взяться за уборку, эта привычная неторопливая работа всегда помогала ей сосредоточиться и обдумать ситуацию. Но на этот раз дело не клеилось, сил не было, все казалось бессмысленным: и патриотический порыв сына, и ее собственное существование в полном одиночестве, в оккупированном городе, без дела, без денег, без перспектив. За что бы она ни бралась, все валилось из рук. Попыталась собрать раскиданные шляпные картонки, коробки, подняла с пола растоптанную немецким сапогом шляпку и присела в кресло, мысль заработала четче. У нее нет денег, но есть шляпки, значит надо их продавать! Но где, как? Не на углу же с ними стоять. Решение пришло быстро. Захватив несколько шляпных картонок, она отправилась на блошиный рынок. И не ошиблась. Народу там было много. Поискав местечко, Соня пристроилась рядом со старичком в берете, напомнившем ей амстердамского друга-художника. Торговец покосился на нее недовольно, но возражать не стал. До закрытия рынка ей удалось продать только одну шляпку, вырученная сумма была невелика, больше одного дня на нее не протянешь, но главное — начало было положено, хоть какой-то выход найден.