А природе не было никакого дела до людских горестей. Так же сияло солнце, беззаботно перекликались птицы и благоухали цветы на клумбах в парках и скверах. Ясным летним утром сорок первого года Софья спешила на набережную Монтбело. В те дни, когда рынок был закрыт, она и мсье Морель располагались со своими картинами, сувенирами поближе к гуляющей публике, а эта набережная под стенами собора Нотр Дам была излюбленным местом прогулок парижан. За год между Соней и пожилым торговцем сувенирами сложились товарищеские отношения. Он был, пожалуй, единственным человеком, с кем она общалась в прошедший год. Это не было дружбой, они никогда не откровенничали и почти ничего не знали друг о друге. Когда целый день торгуешь на улице, нужен партнер, которому можно на время доверить свой товар, вот они и стали такими партнерами.
Проходя через сквер Рене Вивиани, Софья присела передохнуть. Все-таки тащить приходилось немало: холщовая сумка с картинами, ящик с красками, складной стульчик, зонт. День обещал быть жарким. Заметила забытую кем-то на скамье газету «Action Francaise ». В глаза бросился заголовок: «Доблестная немецкая армия вступила в борьбу с коммунистическим режимом Сталина». А под ним фотография, сделанная, видимо, с самолета: знакомый изгиб Невы, лучи улиц, шпили Адмиралтейства, Петропавловского собора, над ними черные силуэты самолетов, падающие на город бомбы… Софье стало нехорошо, закружилась голова, подкатила тошнота. Рядом по-прежнему беззаботно чирикали воробьи, купаясь в пыли, все так же мирно беседовали две старушки на соседней скамейке. А там, в родном Петербурге, гибли под бомбами люди. Может быть, среди них ее семья? Может быть, от родительского дома остались одни руины?
Как же прав был Марк, говоря, что истинной целью Гитлера была Россия, ее бескрайние плодородные земли, недра. Европа послужила лишь плацдармом! Прав во всем! Ах, какую ошибку совершила она, не прислушавшись вовремя к его словам! Будь она решительнее, не тяни с отъездом до последнего, жила бы сейчас в безопасной Америке, и сыночек был бы рядом, живой и здоровый. Он бы учился, занимался моделями самолетов, она продолжала бы свой бизнес, издалека наблюдая за происходящим. И не приходилось бы ей торговать на улице картинами, изо дня в день рисовать одно и то же, то, что лучше всего покупают: цветы на фоне достопримечательностей Парижа. Не приходилось бы ночами плакать, прислушиваясь к шорохам в пустой квартире. Иногда, среди ночи, ей мерещился голос Пети, зовущий: «Мама! Мамочка!». Она вскакивала, бежала в его комнату, но видела там лишь пустую постель.
Софье с помощью Грушевского и Мотина удалось вернуть деньги из швейцарского банка, но их было не так много, она тратила их осторожно, исключительно на оплату квартиры. За отдельную ежемесячную сумму хозяин обещал, по возможности, не вселять к ней немецких офицеров. На повседневные расходы она по-прежнему зарабатывала продажей своих картин, жила более чем скромно. Впрочем, для нее это было неважно, не хотелось ни нарядов, ни удовольствий, интерес к жизни пропал.
Мсье Морель был уже на месте, разложил свой товар на складном столике.
— Здравствуйте, красавица! Что-то вы сегодня припозднились… А почему такая бледная? Что-то случилось?
Соня достала газету, ткнула пальцем в фотографию:
— Это мой родной город. Там мой дом и, возможно, моя семья: родители, брат… Я о них много лет ничего не знаю.
Мсье Морель посмотрел на нее внимательно, сочувственно кивнул:
— Понимаю. Сейчас много горя вокруг. Держитесь. Приходится терпеть.
Торговля не шла, покупателей почти не было. Софья уже собралась убирать свой товар, когда на набережной появились два немецких офицера. Один из них был сильно пьян, громко говорил, размахивая свободной рукой. Другой рукой он цепко держался за более трезвого товарища. О чем шел разговор, Софья не вслушивалась, но слова «ан дер остфронт» заставили насторожиться. Между тем парочка остановилась перед ее картинами. Пьяный что-то сказал спутнику, Софья разобрала лишь «фюр майн Гретхен», ткнул пальцем в одну из картин:
— Сколько хочешь?
Это была копия тех самых, дорогих ее сердцу маков, символа надежды.
— Эта картина не продается. И вообще, я на сегодня закончила торговлю. Все, ничего не продается! — неприязненно ответила Софья и начала собирать свой товар.
Продать маки фашисту, одному из тех, кто, возможно, стрелял в ее сына, Да еще уезжающему на восточный фронт, показалось ей кощунственным поступком. И вообще, после семейной жизни с Богданом, она не выносила пьяных, опасалась их.
Немец рассвирепел. Брызгая слюной, он кричал на Соню, вырвав из ее рук картину, швырнул на мостовую, наступил сапогом. Хрустнуло стекло, бумага порвалась под каблуком. Потом фашист принялся пинать прислоненные к парапету картины, с жалобным звоном посыпались осколки, он схватился за кобуру, второй офицер повис на руке первого, успокаивая, потащил его прочь. Тот упирался, выкрикивал угрозы, Софья разобрала лишь «гестапо». Она стояла неподвижно, словно окаменев, бледная, с горящими ненавистью глазами.