Может быть, достигнув того огромного и гладкого поля, она заскользит по нему в прекрасном, медленном танце? Может быть, она будет любоваться своим отражением? А может, даже вознесётся на такое же ровное небо, чтобы оттуда, свысока смотреть на траву и на копошащихся в ней глупых лягушек?
Собравши силы, Милюль прыгнула навстречу счастью, пролетела сквозь последние травинки, мелькнула в краешке зеркальной поверхности и, торжествуя, бултыхнулась внутрь мутной воды. Медленно всплыла, повернулась разочарованным лицом к берегу и проквакала в окружающий мир:
– Какая же я дура!
– С чего это вдруг? – ответил ей вполне человеческий, хоть и хриплый голос. Постепенно переменился созерцаемый только что пейзаж. Берег, к которому она вынырнула, странным образом отодвинулся. Она оказалась в самой середине того гладкого пространства, к которому скакала сквозь прибрежную осоку. Это ещё ничего! Были и другие перемены, куда более разительные. Голова её, оказывается, покоилась на некоем подобии подушки, а сама Милюль лежала, поджав ноги, в гнезде из старого стёганого ватника. Другим ватником она была накрыта.
«Какие ещё ватники могут быть у лягушек?» – подумала Милюль и окончательно проснулась. Посмотрела вокруг, оценивая новую обстановку. Да. Она лежала в деревянной лодке, плавающей посередине озера. Со всех сторон в воде отражалась прибрежная зелень. Стены из деревьев окружали водоём. Ивы нависали над гладкой поверхностью. Из-за их спин выглядывали берёзы и осины, а ели и сосны тянулись к небу на заднем плане. Солнце ещё не вылезло из-за их макушек, но уже рассвело.
– С добрым утром – сказал голос. Милюль оглянулась на него и увидела на корме лодки старенького-пристаренького старичка в старенькой-пристаренькой одёжке, которая когда-то, очень давно, наверное, была пиджачной парой, а может быть и тройкой, теперь не понять. Из-под серого пиджака торчал ворот грубого шерстяного свитера. Густая седая щетина начиналась от ворота и наползала на щёки. Дальше шли морщины. Изобильные и глубокие как овраги. Сквозь щетину тоже были видны морщины, а там, где щетина не росла, вообще ничего кроме морщин не было. И седой ёжик и мохнатые седые брови окружены были ими, морщинами, со всех сторон. Среди изобильных морщин блестели жизнью два серых озерца. Через них из глубины самого себя смотрел на Милюль неизвестный этот старик. Смотрел, смотрел, а потом как скажет:
– Ну, здравствуй, Милюль. Давно я тебя жду.
Не угрожал, вроде, ничем, но Милюль стало жутковато. Вновь пробежала по спине волна холодного страха. Так же, как совсем недавно во сне… впрочем, был ли это сон? Может быть, как раз, наоборот? Сон здесь, а на самом деле она и есть лягушка, которая периодически засыпает и видит гримасы воспалённого ума? Там, в лягушачьем мире, её жизнь последовательна и логична. Здесь же, в мире людей, события не укладываются в схему причин и следствий. Там она живёт, постепенно вырастая из головастика во взрослую квакушку, а тут… тут всё неожиданно. Вот, например, этот старик. Что за старик? Откуда он взялся? Откуда знает, как её зовут? Милюль так и спросила:
– Дедушка, откуда вы меня знаете?
Вместо того, чтобы ответить, дедушка констатировал:
– Поздороваться тебе, стало быть, в падлу.
– Извините, не хотела вас обидеть. С добрым утром – поспешно поправилась Милюль – вы меня огорошили. Меня давно уже так никто не называл.
Дед вздохнул и сказал совсем уже горько:
– Значит, это всё-таки ты. Юлия Ивановна оказалась права.
– Юлия Ивановна? – переспросила Милюль – это моё полное имя с отчеством.
– Да я знаю – сказал сморщенный дед и извлёк откуда-то пол-литровую бутылку, на этикетке которой крупными буквами было написано: «Водка» – давай наведём ясность в наши тёмные дела.
– Я водку не буду – засопротивлялась Милюль – мне от неё вчера было плохо.
– Вчера? – дед блеснул серыми озёрцами и успокоил – тебе никто и не предлагает. Я для себя припас.
Он отвинтил крышку и приложился к бутылке. Крякнул. Шумно понюхал рукав, потом отломил кусок чёрного хлеба, сунул в рот и стал жевать, хаотично перемещая морщины по лицу.
– Стало быть, говоришь: вчера на тебя водка подействовала?
– Ну, да – кивнула Милюль – там были крепкие напитки. Коньяк, виски, ещё чего-то. А потом…
– Потом тебя ударили по башке – подсказал старик.
– Наверное – согласилась Милюль – во всяком случае, помню, как на меня нападали двое и мешали мне есть. Я их бросала в реку, а потом не помню. Отключилась.
– Дядю Стёпу помнишь?
– Помню.
– Царство ему небесное – старик перекрестился, взглянув куда-то вверх и, снова приложившись к бутылке, добавил – он-то тебя и спас. То есть не тебя, а мать твою. Да и не твою и не мать вовсе… тьфу ты! Мозги в раскорячку от тебя.
Он опять откусил хлебушка и задвигал челюстями, а Милюль, припоминая события вчерашнего дня, сказала:
– Среда была.
Дед кивнул, пожевал ещё немного и заключил:
– Да, среда. А перед тем – вторник.
