Дед вздохнул. Глотнул горькой и замер, бессильно опустив на колени узловатые кисти. Потом предложил ей воды. Она взяла из его рук алюминиевую флягу и пила из горлышка, утихомиривая судорожные остатки рыданий. Наконец успокоилась. Дед глянул на неё несколько раз, прежде чем решился заговорить:
– Извини меня. Это я сдуру на тебя наорал. Ты, наверное, хочешь узнать, почему в твоей жизни всё так складывается? Эх, как бы это тебе объяснить? Поймёшь ли? У Юлии Ивановны всё довольно складно получалось, но то было между нами, между стариками. Мы-то жизнь постепенно впитывали, а на тебя, видишь, всё бухнулось разом. Человеку такое выдержать тяжело. Но ты и не человек… то есть, не совсем человек.
– А кто я? – крикнула Милюль.
Дед смутился, отвёл глаза и стал неуклюже поправлять фразу:
– То есть, я хотел сказать, человек, конечно, не полтергейст, не привидение, но очень маленький. Тебе бы в куклы играть, да сказки слушать, а тут такое. А давай-ка я расскажу тебе сказку, чтоб скучно не было!
– Мне не скучно – пробурчала Милюль.
– Ну, всё равно расскажу! Мне эту сказку одиннадцать лет назад рассказала Юлия Ивановна, царство ей небесное. Ей тогда было девяносто четыре года, а мне только семьдесят девять. Я и не подозревал, что доживу до сегодня, а вот, гляди-ка, дожил. Может быть, специально дожил, чтобы рассказать её тебе. Так что слушай.
Давным-давно жил-был мальчик шести лет. Однажды сел он на пароход, чтобы отправиться в путешествие. Дядьку того мальчика звали Сергеем Пантелеймоновичем. Вот и получилась вполне классическая сказочка: «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Могу дальше не рассказывать.
Дед приложился к бутылке, а Милюль, продолжила:
– Сергей Пантелеймонович ходил в белом костюме, курил сигары и пил коньяк по утрам.
– Верно! – отозвался дед, завинчивая бутыль – Он иногда выпивал, но немного и под солидную закуску. А я вот пью сущее дерьмо, закусываю чёрным хлебушком, и-то через раз. Сергей Пантелеймонович после обеда заваливался почивать и храпел так, что стёкла трескались. Когда Сергей Пантелеймонович не спал, то иногда рассказывал очень увлекательные истории. Нам предстояло пересечь море, пройти, как положено, Босфор, потом Дарданеллы – старик пожевал сморщенными губами, припомнил что-то ещё и повторил – всё, как положено. Компании никакой для меня не было. Единственная была радость: гулять с дядькой по палубе, смотреть на море, да слушать его байки.
Дядька Сергей был мужчина видный, в самом расцвете лет. Так что дамы так за ним и ухлёстывали. Ему-то хорошо. Он-то рад с ними кокетничать, да вдаряться в их взрослые разговоры. А мне что оставалось? Слушать? Быстро становилось скучно, поэтому чаще всего я стоял на смотровой площадке, смотрел, куда идёт корабль, и мечтал стать капитаном. Ещё я мечтал о бурях и штормах, о встречном ветре и геройских подвигах.
Милюль подумала: «Что за бред он несёт? Я-то помню Сергея Пантелеймоновича. Хоть он и выглядел весьма представительно, но никто за ним не ухлёстывал, и потом не было на корабле этого дедушки. Тем более несуразно ему называть Сергея Пантелеймоновича дядькой! Сам раза в три его старше!»
Старец не слышал её мыслей, а потому продолжал городить ещё пущие несуразицы:
– В один прекрасный день разразилась буря. Самое время постоять на палубе и ощутить себя бесстрашным капитаном. Но дядька меня отловил и запихал в скучную каюту, чтобы я вместо настоящего дела игрался в игрушки с какой-то девчонкой – тут он посмотрел на Милюль пьяным глазом и неожиданно закончил – стало быть, с тобой.
Конечно, не стоило обижать выжившего из ума старичка. Пускай бы он так и тешился дурацкими фантазиями. Говорят же: «Что старый, что малый». Ну, впал, допустим, дедушка в маразм. Ну, возомнил себя юным капитаном. Какой от этого вред? Пускай фантазирует! Но Милюль не сдержалась:
– Какая белиберда! Всё вы врёте, дедушка! Как вам в голову пришло, что неделю назад вы были на том корабле, да ещё игрались в игрушки? Почему тогда я этого не помню?
– Неделю назад? – переспросил старик, и, пьяно хихикнув, уточнил – А какой теперь год, Милюль?
– Откуда мне знать? С меня хватает того, что я отслеживаю дни недели. Сегодня четверг, а то, про что вы говорите, было в минувшее воскресенье.
– Ну, и!.. – радостно взвизгнул старикашка.
– Что «и»? – не поняла Милюль.
– И тебя не удивляет, что в воскресенье тебя поздравляли с шестилетием, а сегодня, в четверг, ты уже двадцатилетняя тетя-Мотя?
С размашистой амплитудой пьяного жеста, старик извлёк из-за пазухи маленькое зеркальце и вытянул руку, пытаясь навести его на Милюль.
– На вот, посмотри на себя. Авось и убедишься, что я тебе не вру.
Зеркальце сильно раскачивалось вместе с вытянутой рукой и никак не хотело отражать Милюль. Оно показывало ей то кусок неба, то деревья на берегу, а то зелёную воду, фрагмент лодки, её собственные колени, накрытые стёганкой. Милюль не торопилась смотреть на себя. К чему смотреться в зеркало, если в нём всегда нечто новое, нечто другое, не то, что должно быть на самом деле?
