То, что перед средой вторник знают все. Никаких тут открытий нет, и не может быть, но Милюль, посмотрев на жующего хлеб старика, смекнула: не простое чередование дней недели имеет он в виду. Он знает про её личный вторник, про её несуразную, неподдающуюся объяснениям жизнь и, возможно, он-то и является одним единственным на земле человеком, который мог бы объяснить, что такое с ней происходит, почему так нелепы и бессвязны её дни, какой скрытый смысл или порядок существует в калейдоскопе её лягушачьих снов. Так Милюль и спросила:
– Что вы знаете про мой вторник?
– Экая ты шустрая – сказал дед, хмурясь – я на твои вопросы отвечу. А на мои кто ответит?
– Так вы спросите – посоветовала Милюль.
– Спросить? – старикан неожиданно возмутился – Спросить! Может, я не хочу спрашивать? Может, я хочу теперь треснуть тебя по башке веслом, да выкинуть за борт? Сколько ты жизней загубила! Ты знаешь? У скольких людей через тебя всё кувырком пошло! А сколько померло! Ты хоть помнишь, что сотворила с моей… – тут он запнулся, вспоминая, как звали эту, его, и кем она ему была – с моей первой женой? Царство ей небесное.
Милюль не могла знать, сколько у старика жён и какое отношение имеют к ней чьи-то загубленные жизни. Поэтому она пожала плечами и призналась:
– Не знаю, дедушка.
А дедушка от этого признания совсем загрустил, опять стал выпивать, да убого закусывать. Закусив же, наставил на Милюль скрюченный указательный палец и изрёк:
– Во вторник ты проснулась на рыболовецком сейнере, отметила день своего рождения, набедокурила на камбузе, обожралась только что пойманной рыбой из сетей, а потом нырнула в реку и утонула. Верно?
Лаконичная точность описания случившегося позавчера, потрясла Милюль: «Откуда ему знать? Его на сейнере не было! Может быть, он тайно управлял её жизнью как злой Кощей Бессмертный, а сегодня решил объявиться и заявить свои права?»
– Вы злой волшебник? – спросила Милюль, готовая вот-вот расплакаться. Горькая обида подкралась к ней вместе с воспоминаниями о прошедших днях, с осознанием сумбура и безысходности досадного положения. Предполагаемый виновник затянувшейся беды находился теперь здесь, сидел напротив. Это было выше её моральных сил.
Старик, наверное, ощутил Милюлины муки и от своей Кощеевой вредности принялся дразниться. Он залез во внутренний карман пиджака, достал оттуда что-то и бросил ей со словами:
– На вот! Забери клятую жабу! Она же всегда с тобой!
Вертясь и посверкивая зелёными искрами, через лодку перелетела и упала на стеганый ватник насквозь знакомая безделушка. Теперь она лежала кверху тыльной стороной, где к серебряной оправе была припаяна мощная английская булавка, а белое кварцевое пузо земноводной твари топырилось беременным пузырём.
Милюль взяла брошку, перевернула её кверху кокетливо выгнутой малахитовой спинкой, кверху задранной мордой в золотой короне. В этот самый миг косой солнечный луч выскочил из-за высоких хвойных вершин и упал на Милюлину ладонь, на потемневшее серебряное кольцо старинной брошки. Изумрудики заиграли зелёными искрами, а рубины вспыхнули кровавыми гранями.
– Проснулась – заметила Милюль, в то время как её настроение всё ухудшалось и ухудшалось.
– Да ну? – проскрипел дед – Наверное, скоро жрать захочет. Ты не хочешь пожрать?
– Пока ещё нет – ответила Милюль.
– Смотри, меня не сожри. Ты всё время, как просыпаешься, чего-нибудь гадкое вытворяешь, и жрёшь всегда как голодный крокодил. Не знаешь, почему?
– Не знаю – пожала плечами Милюль – я думаю, вы знаете. Вы же всё знаете. Вот и царевна-лягушка у вас оказалась. Мне уже столько раз её дарили. Когда нянечка дарила в первый раз… – Милюль замолкла, сдерживая подступающие спазмы рыданий и, превозмогая себя, продолжила – она сказала, чтобы я берегла её до тех пор, пока меня не найдёт Иван… Иван… – слёзы переполнили её и начали вытекать из глаз. Не в силах сдерживать их, завывая и ревя, Милюль закончила фразу – … Царе-е-е-е-вич!
Больше Милюль не могла говорить. Она рыдала громко, захлёбываясь, потому что горе, копившееся в ней с понедельника, стало слишком большим. Теперь оно клокотало, вырываясь наружу. Старик беспомощно молчал и, может быть, даже боялся. Рыдания сделали её страшной. Лицо покраснело и надулось. Глаза пропали, превратившись в узкие трещинки, а губы вспухли, перекосив рот. Она не стыдилась рыданий. Она ревела в голос, как ревёт малое дитя, бессловесно и неудержимо.
– Ну, ты это… ты уж не очень… – пробормотал дед, теряясь от неумения угасить разразившееся на его глазах горе. Он попытался подняться, чтобы подойти к Милюль, обнять её, может быть убаюкать на руках, но лодка качнулась, и он снова сел, досадуя на неуместность своего порыва, на собственную чуждость, не дающую ему права на утешения.
Всё выше поднималось солнце над зелёным озером. Потоки слёз сами собой стали заканчиваться. Икая и всхлипывая, Милюль прокричала:
– Я уже вчера поняла! Это злая сказка! Тут нет Ивана Царевича!
