Все принялись звякать вилками о тарелки. Про Милюль временно позабыли, и она могла спокойно поразмышлять. Она и размышляла: «Что вчера рассказывал Сергей Пантелеймонович, насчёт движения по?.. Вот! Не помню уже, чего там у него куда двигалось. Кажется, человеческая судьба может перемещаться с одной ладони на другую. Нет, наверное выходит, что он был не прав. Ну ладно, можно прыгнуть один раз. Допустим даже, что потом можно прыгнуть обратно. Всё равно его прыжки для моего случая не годятся. Если бы у человека было много рук, тогда конечно, прыгай с одной на другую, сколько душе угодно. Но рук-то только две! Хоть и говорил он сложно, да выходит, упрощал. Поймать бы его теперь, да попросить, чтобы он вот этот день разъяснил, а потом посмотреть, как он с ума сойдёт, или помрёт от тоски, потому что не сможет ничего ни объяснить, ни осмыслить. Но его уже не поймаешь, а мне теперь не до того. Некогда осмысливать. Надо приноровляться».
Милюль прикончила свою порцию еды и посмотрела в тарелку брата. Она была почти полной! Павлик вяло ковырялся вилкой в макаронах и скучал.
– Ты чего не ешь? – поинтересовалась Милюль.
– Да надоели мне эти макароны – ответил брат.
– Давай, помогу?
Снова он посмотрел удивлённо, но не отказал, пододвинул тарелку. Опорожнив её, Милюль оглядела стол. Кроме яблок, еды почти не было. Можно ещё было, конечно, помочь отцу-капитану, или Мадам Элеоноре, которая теперь то ли мать, то ли не мать. Фиг поймёшь, кто она. Сидит, ковыряется вилкой, а макароны остывают.
– Аппетит приходит во время еды – сказала Милюль и тут же предложила – Мадам Элеонора, давайте я вам помогу с макаронами справиться?
Все повернули головы и вперили в Милюль взгляды. По разразившейся за столом тишине, Милюль поняла, что опять сказала несуразность. Она крякнула и попыталась исправить положение:
– Ну, я подумала: может быть вам не так сильно хочется завтракать. Вдруг, захотите выкинуть, а я бы с удовольствием съела эти ваши макароны.
– Как ты меня назвала? – спросила Мадам Элеонора с такой интонацией, что стало ясно, исправить ляпсус не удалось.
– А как вас прикажете называть, в конце-то концов? – возмутилась Милюль – то мамой, то не мамой. Я и решила, ежели вы все-таки мама, но не совсем, значит, я могу называть вас, как и прежде: мадам Элеонора. Ведь вы Мадам Элеонора?.. Или нет?
– Какая, нахрен, «мадам»? – заорала мадам, да так истошно, что уши заложило – Какая «мадам»?
– Макаронов, стало быть, не дадите – констатировала Милюль.
– Надежда! – обратилась к ней мадам – Я понимаю, у тебя сегодня день рождения. Можно сказать, ты уже взрослая девушка. Но зачем изображать из себя неизвестно что? Зачем ты меня дразнишь? Я понимаю, можно пошалить, но не до такой же степени! Может, я и выгляжу несколько старомодно, но мы всегда прекрасно с тобой ладили. Ведь так?
«Не так» – подумала Милюль, но вслух согласилась с мадам. Та продолжила:
– Прошу тебя, ласточка, не обзывай меня больше. Даже в кругу семьи. Договорились?
Милюль кивнула и сказала:
– Договорились. А как вас не обзывать?
– Никак не обзывай! – крикнула мадам.
– Но как-то я должна к вам обращаться – пробормотала девочка.
– Так и обращайся, как всегда!
От гневных и визгливых интонаций, оттого, что мадам требовала чего-то, чего Милюль никак не могла взять в толк, ей стало безумно обидно. В носу предательски защипало, а глаза стали наливаться слезной тяжестью. Борясь с подступающими рыданиями, Милюль призналась:
– Я не знаю, как правильно к вам обращаться.
– Я же сказала тебе, тупая девочка, обращайся ко мне как всегда! – прорычала мадам с иступлённой злобой в лице и в голосе.
Рыдания проломили грудь Милюль и вырвались наружу. Сквозь них она успела выпихнуть только:
– Вчера вы велели называть себя «Мадам Элеонора» – и, вскочив, выскользнула из тесной залы наружу.
На палубе Милюль устремилась вперёд, на нос катера. Там она обязательно выстрелит из пушки пару раз и успокоится. Пока же ей не хватало воздуха, потому что весь воздух уходил на басовитые, захлёбывающиеся рыдания. Слёзы лились сплошным потоком и мешали видеть. Она вытирала запястьями глаза, но это мало помогало. Рыдая, она обогнула угловатую металлическую башню и выскочила на самый нос.
Тут лежали бухты канатов, ещё были две лебёдки с намотанными на них цепями и всё. Впереди двигались серые волны. Моряк в полосатой тельняшке сидел на канатной бухте, но никаких пушек нигде не было. Обманул, стало быть, брат. Продолжая подвывать, Милюль вгрызлась в невесть откуда взявшееся в руке яблоко. Полосатый моряк поднялся и подошёл к ней. Милюль узнала в нём того, который самым первым встретился ей и Павлику на палубе. Он внимательно разглядывал плачущую девочку и сочувствовал ей, но молчал.
– Дяденька матрос – обратилась к нему Милюль, когда рыдания немного стихли – где тут у вас пушка? Мне срочно надо стрельнуть!
– Ну, стрельни, раз надо – согласился матрос и махнул рукой в направлении башенки, которую Милюль только что обогнула – вон она, пушка твоя.
