Белые строения проплыли мимо и начали таять в тумане, как таял незадолго до того горбатый ажурный мост. Тот, прилизанный тип, что привлёк её внимание к берегу, не унимался и соловьём пел о том, мимо чего они только что прошли:
– Вы представляете, это простая железная цепь? – говорил он – Там, на дне валяется толстенная цепь, а в будке стоит лебёдка для её подъёма. Это стратегический объект. Он построен на тот случай, если будет война. Замысел заключается в том, что цепь моментально поднимут, чтобы к нам, в Москву не смогли проплыть их подводные лодки и боевые корабли! Вы представляете, какая дурь? Кому, спрашивается, надо куда-то плыть, если весь мир будет уничтожен после первых трёх запусков?.. Вот, кретины!
Тут прилизанный рассмеялся, и на лице его отразилась невероятная гордость за своё знание секрета и понимание его бесполезности. Милюль смотрела на прилизанного и смекала про себя: «Этот юноша – тоже дурак, но он очень любит себя хвалить. Судя по всему, он не может быть человеком, но очень хочет им казаться. Впрочем, что мне до него? Главное, о чём он теперь говорит. Опять о будущей войне. Любопытно: вчера говорили, война прошла, позавчера о том, что она вот-вот начнётся… а что было до того? Не помню. Жаль. Можно было бы отыскать какую-нибудь закономерность. Но, нет, это пустое. Никаких закономерностей отыскать не удастся. Нечего и пытаться. Вообще надо жить сегодняшним днём. Надо разобраться тут и выяснить, что же в сегодняшнем дне самое главное?»
Словно отзываясь на Милюлины мысли, юноша сказал радостно:
– А вот самое главное, самый-то рассвет вы с Прониной и проспали! Кусай, теперь себе локти, Громова! Только мы, настоящие мужчины, видели, как встаёт солнце над Москвой! Правда, Вован? – он обратился к стриженному.
Стриженный отвернулся от берега и, положив прилизанному руку на плечо, ответил:
– Рудик, старик, ты всегда знаешь: и как сказать и как устроить! Я твой кунак, нахер!
Тут они стали обниматься и хлопать друг друга по спинам. Милюль удивилась странному языку, на котором изъясняется стриженный. Зрелище растроганно обнимающихся парней развеселило её, и она рассмеялась. Оба обернулись на её смех и вперили в неё взгляды. Милюль сочла правильным потупить взор.
– Эй, Громова – окликнул её Рудик – ты, поди, думаешь, что мы мужеложцы? Ошибаешься! Предполагаю, в скором времени ты убедишься…
Милюль не поняла, о чём он, но откликнулся её патлатый друг:
– И не думай об этом! – заявил он. При чём Милюль показалось, что его, стоящие дыбом волосья, ещё более вздыбились.
Прилизанный Рудик осклабился:
– Вижу рыцаря! – громко и патетично воскликнул он, и, видимо, меняя тему разговора, добавил – За наш десятый «А»! За наше прошлое и будущее надо выпить!
Как по команде, Вован кинулся к встроенной в борт барной стойке и начал спешно разливать по стаканам жидкости из разноцветных бутылок. Его метания не показались Милюль интересными, и она, отслоняясь от борта, прошла в носовую часть.
Весь катер на котором немногочисленная компания плыла по каналу, являл собой довольно приземистую, плоскую конструкцию. Он так прижимался к реке, как будто вот-вот намеревался нырнуть под воду. Если в задней, открытой его части можно было ходить во весь рост, то передняя, застеклённая и накрытая железной крышей, напоминала салон очень широкого экипажа. Скорее, даже, автомобиля. Три ряда сидений с узким проходом посередине и шофёр за рулём, сидящий впереди, дополняли это сходство.
Пригнувшись, чтобы не биться головой о низкую, обшитую изнутри чем-то вроде кожи крышу, Милюль прошла меж рядов кресел и приблизилась к шофёру. Он действительно был самый настоящий шофёр. Он даже напомнил ей кучера, подвозившего их с нянечкой до морского порта и того мужика, который нёс им чемоданы. И взгляд такой же отстраненно-равнодушный, и борода… только стриженная. Шофёр напомнил ей и вчерашних бородатых рыболовов. Как их там? Игнатий и Фёдор Николаич. В общем, лицо шофёра показалось Милюль довольно простым. Только вот белая капитанская фуражка на его башке была совершенно неуместной, вырезанной из другого мира, из других обстоятельств, или отнятой у кого-то, которому она была бы куда более к лицу. Именно фуражка дала Милюль повод обратиться к водителю катера:
– Вы капитан? – спросила она, смутно ожидая, что он сейчас начнёт отнекиваться и оправдываться, скажет, например, как ему дали фуражку временно поносить. Но шофёр глянул на неё хитро и ответил с достоинством:
– А-то.
И говорить, вроде бы стало не о чем. Милюль посмотрела вперёд. За широким стеклом, выгнутым полукругом охватывающим кабину, за белым носом катера, медленно двигались навстречу ровные, обсаженные деревцами берега. Бетонная кромка окаймляла почти прямой канал, и казалось непонятным: зачем шофёр-капитан держится за руль, если поворачивать некуда?
Милюль вновь посмотрела на нелепого этого бородача, на руль, на приборы, тускло светящиеся из-под полукруглого зелёного стёклышка, перевела взгляд на обширное деревянное торпедо, в центре которого торчала красивая прозрачная полусфера с приборчиком внутри.
