– Приборами интересуешься? – неожиданно спросил капитан.
Вот оно что! Оказывается, он подглядывал за ней!
– Ну, да – соврала Милюль – интересно тут у вас всё устроено… а это что? – и она щёлкнула пальцем по стеклянному куполу.
– Это компас – гордо, делая ударение на «А», молвил капитан – ему уже лет двести. Это не гирокомпас, а самый обычный, корабельный. По нему ещё наши деды ходили и прадеды. И внуки ходить будут. Только он вовсе и не нужен. В море, может, и нужен был бы, а тут совсем другие ориентиры.
Взяв правой рукой бинокль, капитан приложил его ко глазам и устремил вперёд. Всё более удивляясь, Милюль спросила:
– Товарищ капитан, скажите, пожалуйста, чего это вы там разглядываете?
– Да вот – солидно ответил капитан и, опустив бинокль, добавил многозначительно – смотрю.
Никогда ещё Милюль не приходилось слышать столь невразумительного и одновременно весомого объяснения. Она снова вгляделась вперёд, но не различила ничего кроме уходящей в утренний туман водной дороги.
С кормы раздался голос не-то Рудика, не-то Вована:
– Эй, Громова! Ты чего там? Идём, выпьем!
Милюль хотела, было встать и покинуть загадочного капитана, когда он спросил:
– Громова? Уж не Павла ли Алексеича дочь?
Милюль не успела придумать ответ, потому что с кормы снова позвали:
– Софья Павловна, мы к вам обращаемся!
– Павловна – тут же констатировал капитан – видал я твоего папашку и деда знаю – помолчав немного, он завершил свои, медленные, как движение катера мысли – ты, девонька, много не пей. Поаккуратнее тебе надо быть с нашим Рудиком. Лучше и не пить вовсе.
– Дядя Стёпа наш добрый ангел – раздался голос Рудика. Он подошёл сзади, держа в руках два стакана, наполненных золотистой жидкостью.
– Не мешай мне рулить, шантрапа – тем же спокойным голосом бросил через плечо капитан, которого, как выяснилось, звали Дядя Стёпа.
– Мы тише воды и ниже травы! – уверил его Рудик, и тут же обратился к Милюль – Софья Павловна, пойдём, опохмелимся?
– Рановато вы, молодые люди, в пьянство ударяетесь – пробубнил Дядя Стёпа.
– Уж это нам видней – ответил Рудик, и стало ясно, что Дядя Стёпа, хоть и старше, но никак не главнее его.
Милюль пожала плечами, послушно взяла стакан и вышла вместе с Рудиком из-под крыши, на открытую часть катера. Увидав их, Вован начал произносить заздравную речь:
– В этот день, друзья, мы шагнули в большую жизнь! Встало солнце, чего не видели наши девочки, потому что ужрались, но им и не нужно. Спасибо тебе, Рудик, за то, что ты так умеешь всё организовать. Мы сегодня с тобой и ты наш гений! Поэтому я предлагаю тост за здоровье. Как говорили наши деды, за наши славные победы! Значит, чтоб хуй стоял и деньги были! Ура!
Вован опрокинул стакан себе в рот. Рудик пригубил из своего. Патлатый друг поморщился, но последовал примеру Вована. Чтобы не отличаться от большинства, Милюль так же влила в себя содержимое стакана, после чего глаза её непроизвольно выпучились, а дыхание прекратилось. По обожжённому утренними излияниями пищеводу промчалась огненная волна. Жар ворвался в измученный желудок, оставляя за собой пахнущее дрожжами послевкусие. Так гадко ей ещё никогда не было.
– На вот, закуси – Рудик протягивал Милюль зелёное яблоко. Она взяла его и жадно съела.
– За что тебя уважаю, Сонька, так это за то, что ты пьёшь как мужик! – заявил Вован.
– Опять блевать будешь – предупредил патлатый.
– Ты, Шурик, пессимист – возразил Рудик – раз на раз не приходится. Из Соньки вонючий портвейн вылился, а здесь чистейший вискарь. В Союзе такого не сыщешь.
Милюль зафиксировала про себя, что патлатого зовут Шуриком, и тут же заметила, до чего устала. Её внимание медленно разворачивалось вовнутрь себя. Она с интересом отслеживала, как мягкое тепло распространяется из желудка по организму и пеленает её, Милюль, во внутренние одеяла. Захотелось спать. Милюль присела на расстёгнутый мешок, из которого её вызволил Шурик, и зевнула.
– Ну, что я говорил? – озаботился глядя на неё Шурик – не надо тебе пить! Мало того, что рассвет проспала, так ещё и весь день проспишь.
– Не просплю – возразила Милюль и повалилась на бок.
Милюль обязательно заснула бы, если бы валясь, не задела, и довольно основательно, спящую тут же рыжую Алку. Но так, как она её всё-таки задела, то Алка проснулась. Она зашевелилась, замычала, а потом резким рывком села и расстегнула свой спальник. Это не помешало бы Милюль провалиться в сон. Ей не помешал бы даже необыкновенно острый Алкин локоть, которым та облокотилась об неё. Помешал ей тембр Алкиного голоса. Никак нельзя было ожидать от девушки с таким пронзительно острым локтем столь низкого и скрипучего звука. Сразу захотелось проснуться и посмотреть на неё, чтобы убедиться, девушка ли это.
– Пьёте, обормоты – проскрипела Алка.
Милюль сбросила навалившуюся дремоту, взглянула на Алку и увидела вполне миловидное, хоть и немного припухшее девичье лицо. Несоответствие видимого со слышимым вызвало в Милюль огромное удивление. Алка же густо прокашлялась и спросила:
– А почему без меня?
