– Будешь убеждать, что написала это, когда я вдруг свалился тебе на голову в ливень? Что так я и родился? – обвиняет ее Сван. – Мне уже не пять лет.
Под беззаботным тоном таится рокочущая внутри буря. Нацеленные пушки не усмиришь болезнью. Злость бьет из них залпами. Свана нашли в саду? Так откуда он там взялся? Кто мог оставить малыша бегать голышом в грозу под ливнем и не вернуться за ним? Где его настоящая семья?
Его единственное воспоминание до Куперов какое-то мультяшное. Он резвится окруженный неистовым небом, сам веселый и текучий, и медузы дождя баюкают его. Он слышит, как они урчат в глубине облаков, как радостно болтают. Но Сван не принимает этой причудливой версии себя. Если не мать придумала для него отливающую синевой атласную картинку, значит это просто фантазии брошенного мальчишки. Тупое утешение, заслоняющее правду: от тебя избавились, выплеснули, как ведро протухшей воды. Потому что никакой другой истории нет. Никто не пришел его забрать. Не стер гниль со стенок его разума. А на нем множество черных пятен, вздувшихся от плесени, – его вопросов без ответов. «Родители неизвестны» – сообщает свидетельство о рождении. А отец, в котором нет ни грамма воображения, тем не менее ни разу не оспаривал слова Дейзи. Даже в самых жарких ссорах перед разводом, когда все шло в ход, вопрос рождения Свана оставался неприкасаемым – священный миф. «Сын ливней? Сын лгуньи – это да».
– Я никогда не лгу, – заверяет Дейзи.
– Ну да, конечно. Ты же романы пишешь. А что такое книга, как не собрание небылиц?
Сван гангстерским жестом швыряет книгу на столик, сбив походя свечку. Милли удерживается и не поднимает ее.
– Успокойся, Халк, мои фантазии реальны. И ты тому доказательство. Ты, дядюшка Фестер и…
Дейзи пристально и взволнованно смотрит на девочку. Возникает счастливый образ иглу. Плохо вытесанные ледяные блоки, которые она спешно зарисовывает в блокнот, не сводя глаз с Милли.
– Не гляди на нее так, а то она тебе руки переломает, – шутит Сван, показывая гипс.
Милли опускает голову, но вспоминает привычно приниженную фигуру Алмаза. «Ты что, желтолицый, что ли?» – спросила его как-то старая миссис Финч, наклоняясь вперед и передразнивая брата Милли. «Вы хотите сказать, японец?» – поправил ее Алмаз с досадой. «Как угодно, парнишка, – ответила она, ковыряя зубочисткой между толстых губ, – но суть не меняется: если будешь другим один затылок показывать, останешься без лица». Алмаз ей не уступил и, прощаясь, наклонился до самой земли, так что руки коснулись травы. Милли схватила тогда брата за щиколотки и повела как тачку.
Сегодня все по-другому. Она – лицом к лицу со Сваном Купером. С ходячим доспехом. Так что никакой приниженности. Милли вытягивает шею и задирает подбородок.
– Я и не собиралась смотреть на Млику, – отпирается Дейзи.
– Млику? – удивляется Сван.
Мать кривит лицо, что-то бормочет и сворачивает разговор. Оправдываться она не собирается. Сжав в руках карандаш, она прибавляет короткие штрихи к лежащему на столике наброску: эскизу мужчины в плавках, который завороженно следит за сбегающими с экрана мультяшными героями.
– У меня такое прозвище, – отвечает Милли, – Потому что я терпеть не могу молоко. Но не коров, их люблю!
Дейзи улыбается Млике, которая принимает происходящее за спектакль. И надеется, что он продлится подольше, потому что разговоры с Дейзи ей нравятся. В ней есть свобода и гибкость, каких у Водовичей не найти. На их ферме слова нужны, только чтобы обсуждать насущные вещи, рассказывать случаи из жизни или поучать. Такой необычный оборот они никогда не принимают.
– Вообще говоря, ты бы мне поверил, если бы прочел мои книги, – упрекает Дейзи Свана, стараясь не выдавать грусти.
Сван пожимает плечами, как бы говоря: «У меня есть дела поважнее».
– Герои, которых вы сочиняете, правда появляются в реальной жизни? – вдруг спрашивает Милли завороженно.
– Да, но я немногих из них встречала.
– Почему?
– Полагаю, они живут где-то своей жизнью. Но точно могу сказать, что скоро все они соберутся вместе, в день моих похорон.
