В субботнее утро десятки миллионов азиатских божьих коровок опустились на дороги. Поля ожили, заколыхались в такт красноватым жучкам. В считаные минуты насекомые облепили все деревья в городе, так что ветви стали как освежеванная плоть, кровоточащая пятнистым соком.
Милли выбегает на улицу, оставляя за собой кладбище раздавленных панцирей. Деда выходит следом, кривясь от мерзкого «кррррецк, кррррецк», траурно звучащего вокруг, он взволнован. Сколько бы ни говорили в местных новостях о естественном нашествии, вызванном жарой, Деда узнает дурное знамение. В 1992-м, еще до первых бомбежек, окна их квартиры в Сараево залепили сотни мух. И поэтому, когда ровно в полдень десятки миллионов божьих коровок умирают в один миг, старик знает: в Бёрдтауне пролилась кровь.
Ни к чему Тареку и Млике звать его, когда шериф, миссис Адамс, пересекает их песчаный двор, отводя взгляд и держа шляпу в руке, вместе с тщедушным офицером, которому тоже не по себе. Не нужно ему сообщать о трагедии. От форменных мундиров пьяняще и ядовито тянет смертью. Но сама смерть пахнет привычным ароматом кофе из турки и разворотами газет.
– Где Алмаз? – спрашивает Милли, тоже чувствуя острый, прилежный запах брата.
На кухне Деда чуть не садится мимо стула. Алмаз мертв, думает он, не осмеливаясь знать. Потому что ничему не был бы так рад, как собственной ошибке. Ошибиться, только в этот раз. Он отдал бы жизнь, лишь бы ошибиться.
– Алмаз мертв, – сообщает шериф.
Никто из троих сидящих за столом Водовичей не в силах расшифровать звуки, вырвавшиеся из потрескавшихся губ миссис Адамс. Потому что подобранные ею слова идут непривычным для слуха путем. Они врезаются в плоть, их общую плоть, всех троих. Сперва две пули грубо пробивают им низ живота. От толчка их тела падают и катятся вниз по ступеням. Черепа раскалываются от падения, шеи ломаются. Библиотечная служащая бежит к ним на помощь, но слишком поздно. Они уже мертвы. Полиция фиксирует смерть в десять часов сорок минут, на крыльце библиотеки, площадь Сен-Бейтс.
Милли касается пальцами сухой корки хлеба, которую брат сам отрезал с утра. Он не может быть мертвым, он не вытер за собой скатерть, и кружка его стоит на бортике раковины.
Поскольку никто не плачет, не кричит и даже не моргает, шериф повторяет снова. Слова всякий раз вонзаются одинаково, скользят между нервов и жил. Вспарывают органы и протискиваются в самые сокровенные щели. Ни одну клетку не щадит их жестокость.
Отныне смерть Алмаза течет в крови Водовичей. Милли чувствует, как она трепещет в ногах, зудящих самым мерзким на свете образом.
– По поводу похорон… – продолжает офицер.
– Стойте, – обрубает Деда, – дети выйдут, тогда.
Хотя в другой раз Милли с Тареком задело бы слово «дети», они послушно выходят. Им совсем не хочется слышать подробности. Удара достаточно. Пока они встают как роботы, Деда продолжает вежливо качать головой. Но все его существо не здесь, не в Бёрдтауне. «Югославия», – шепчет он, стоя на обломках улиц Сараево, видевших его смех и первую влюбленность. Под бессчетными снарядами с небес он снова слышит совсем детский голосок Алмаза: «Почему небо делает дырки в стенах?» Он не находит в хаосе памяти своего ответа. Но помнит зато, как научил его быстро бежать, прижимаясь к стенам, чтобы не достали пулеметы с крыш. «В три года он уже умел читать и считать, моj мали, – вдруг громко вскрикивает Деда на родном языке. – Смотри, малыш, как я делаю: ладони вот так, спину сгибаешь, да, как улитка, отлично, какой ты смышленый, Мамаз». И он смеется, хлопая в ладоши, под безумными взглядами сидящих на кухне мундиров. Он помнит трассирующие пули по ночам, которые Петра называла падающими звездами, чтобы малыш засыпал спокойно. Помнит, как свернулся клубком Алмаз у него на руках, пока он шел, переступая через окровавленные тела тех, кого так любил, лежащие на дороге как попало. Отец Млики и Алмаза, его сын Марко, ушел добровольцем. «Убит прямо на улице, как сейчас. Мамаз. В мирной стране?! – взрывается он. – Почему здесь? Застрелен?» Боль такая же, как тогда. Она сверкает, раздувается, сметает и пожирает. Завладевает всем и ничего не видит, кроме себя.
Деда не помнит, как проводил мундиры до машины. За курятником, возле тайного убежища Бэда, – он и Млика вдвоем. Деда садится рядом, но не слишком близко. Боли нужно место.
– Тарек пошел за мамой, – говорит он, гладя щенка.
– А ты?
– Он не хотел, чтобы я шел с ним.
У Милли урчит живот.
– Ты голодная? Хочешь, Деда приготовит бурек?
Она мотает головой. Ее, наоборот, тошнит, и внутри какие-то судороги. Ей кажется, будто живот сразу и полный, и пустой, и сокращается в такт ударов ее разбившегося сердца. Но она слишком юна, чтобы понять: жестокая упругость значит лишь то, что детство кончилось.
– Они не знают, – говорит Деда раньше, чем Млика успевает спросить.
– Когда узнают?
– Возможно, никогда. Никто не видел. Даже та дама из библиотеки говорит, что никого кроме Алмаза в то утро не видела.
