Милли хочет думать о свидетелях, о выстрелах, о расследовании, но усталость подкашивает ее. В затылке больно. Вдруг она чувствует себя старой, и грустной, и одинокой, и плохой, и уродливой, и злой, и… список длиннее, чем день. Она просто хочет заснуть. Нет. Скорее проснуться. Выпить пиалу тошнотворного молока, слушая размеренный голос Алмаза, который читает Деде газету вслух. И как он обещает: «Если Обама победит в ноябре на выборах, я оплачу Королеве приставал уроки пения, чтобы она не выносила нам мозг своим Майклом Джексоном». Разбуди меня, Алмаз, умоляет Милли молча. Буди скорее.
– Теперь нужно быть поласковей, особенно с мамой, – говорит Деда тихонько. – Больше никакого чудища.
– И никакой Королевы приставал, – шепчет Милли.
Они еще долго сидят так, в желтоватой вони от божьих коровок. Делать сейчас больше нечего. И нечего говорить. Пока образ Алмаза, лежащего в собственной крови на площади Сен-Бейтс, не отпустит их, они останутся сидеть вдвоем в сухом зное равнин, на ковре из мертвых жучков.
Милли катается по сковородке вместе с перцами и давленой фасолью. Плавает в растопленном масле, цепляется за размякший чеснок, карабкается на тонкие, подрумяненные ломтики курицы, хватается за помидоры и сладкий перец. Кожа у нее краснее порошка чили, но ей нравится, как все тело покалывает, пока оно обжаривается. Но вот спину облепляет кукурузный лист, и она обнимает другие тамале, уже преющие в пару кастрюли. Она варится стоймя в пьянящем аромате кумина. Ее не удивляет, что она не задыхается. Все, что нужно ее бронхам, – паприка и кориандр. Милли терпеливо ждет очереди, когда ее съедят. Как вдруг чувствует чье-то присутствие, опасность. Кто-то советует: «Не надо так туго, фарш вылезет». Нависая над обжаренным луком, Сван забирает у Милли желтоватый сверток и сворачивает, как надо. Она в досаде осматривает свои локти, они обычного цвета. Жаль, она бы хотела, чтобы ее успели съесть, прежде чем вернуться в человеческое тело.
– Я тоже иногда ныряю в кастрюлю, – шепчет Дейзи на ухо Млике.
– Взаправду?
– Я в понарошку не верю.
Они глядят друг на друга, но про себя ведут беседу. Долгий подпольный разговор, полный камешков, брошенных в задиристых мальчишек, счастливых уединений и добрых лис. Кусочков жизни, которые никого больше не касаются. Уж точно не Свана, который приподнимает запотевшую крышку и вдыхает аппетитный запах без намека на мечтательность. Вдруг Дейзи хватает Милли за руки. И так сильно сжимает их, что зажатый в пальцах тамале сплющивается. Начинка брызгает на розовые стены и на их теплые куртки. Милли в недоумении: зачем я надела куртку посреди лета? Почему не сняла? Она и мала мне к тому же. Милли пытается расстегнуть сломанную молнию. Ее душит жар. Она сверлит взглядом Свана, его кулаки, давящие тамале. Как я попала к Дейзи Вудвик? Милли мечется. Что? Что происходит?
– Это я тебе свою парку одолжил. Идешь играть? – спрашивает Алмаз, стоя посреди гостиной.
– Ты не умер! – кричит Милли. – Я знала.
Она бежит к брату. Но он разбивается в ее объятиях на тысячу ледяных осколков. «Мамаз!» – кричит она в отчаянии, топча кристаллы инея на светлом ковре. «Я сломала его», – стонет она, садится на пол и утыкается лицом в ладони. Сван с Дейзи подходят к ней. Приседают возле съежившегося комочка, каждый со своей стороны. Расставляют руки и обхватывают ее кольцом. Хором заводят не то заклинание, не то рецепт: «Беру помидор, беру второй. Проверяю, чтоб были брат с сестрой. Я давлю их. Это мой долг. Смешиваю их кровь. Ты ведь съешь немного Алмаза, правда, Млика?» Милли дрожит, она в растерянности: какой мрачный оборот принял обед! Или это ужин? Милли искоса взглядывает на террасу, хочет понять, где солнце, но вдруг все, что на улице, исчезает, будто стерли резинкой. Стены дрожат, крыша проседает. Не глядя ни на Свана, ни на Дейзи, Милли бежит. Переступив порог, она оказывается во дворе дома Водовичей.
Взглянув наверх, Милли узнает то самое зимнее субботнее утро, семья в сборе, небо моросит, и летают странные птицы, крылья у них похожи на молнию. Она в своем десятилетнем теле, с широким бинтом на левой коленке и жутким желанием побывать в парикмахерском салоне. Мать с Алмазом смотрят, как она делает колесо, но им наплевать на ее подвиги. Они медленно потягивают кофе с молоком, сидя на краешках шезлонгов перед хлевом.
– Вам бы лечь в них, что ли, – советует Тарек.
Он расположился чуть дальше: лежит на полу в кухне и листает комиксы. Разглядывает женщин в соблазнительных костюмах.
– А знаешь, почему мы не ложимся? – спрашивает Алмаз с несвойственной ему злостью.
– Нет.
– Потому что наша жизнь не позволяет нежиться в шезлонгах.
Тарек оскорбленно поднимается, он весь красный.
– Вот когда станешь президентом, тогда да! Поваляемся вдоволь! – восклицает Деда.
