И с гордостью треплет беспечные волосы Алмаза. Тот отстраняется, отдернув голову. Встает, потому что важные вещи нужно говорить стоя. Но Петра строгим взглядом усаживает его назад. Она показывает ему: Водовичи его понимают. Конечно, у Алмаза в голове много разных, своих собственных планов: поехать в Японию, может, даже пожить там. «О чем он только думает? – сердится Петра, сердясь на собственное недовольство. – Что, я не мечтала о дипломах, о виллах, о том, чтобы свободно ездить всюду? Вот только мечта Водовичей важнее. Быть вместе, всегда». «Семья превыше всего» – думает Алмаз, скрестив руки поверх собственного отречения.
– Скажите, почему мы никогда не ходим в парикмахерскую? – спрашивает Милли.
Петра заливается хохотом и опрокидывает чашку на свои дырявые тапки. Алмаз дожидается, когда она выйдет их мыть, и шепчет:
– Слишком дорого. Все слишком дорого.
– Если хочешь, чтобы еще уродливей обкорнали, можешь не стараться, – смеется Тарек.
– А если половину я заплачу сама? – настаивает Милли.
– Что же такого особенного в салоне мистера Локнера? – спрашивает Алмаз с любопытством.
– Ничего, просто…
Из-за хитрых взглядов Деды она не может объяснить. Но это ни в коем случае не каприз. Скорее жгучее желание быть кем-то другим. Примерить привычки иной девочки. Такой, как Долорес Гонзалес, например. Той, что разваливается поудобнее в округлом полосатом кресле, похожем на зебру, откинув назад голову: на плечах полотенце, в руках журнал. Как-то вечером Милли увидела сквозь витрину салона, с каким самодовольством осматривает Долорес свое тройное отражение в зеркалах. От трех блестящих кокетливых челок Милли почувствовала во рту привкус желчи. Привкус, от которого хотела сегодня избавиться, заняв место Долорес.
– Чтобы быть наравне, – шепчет она.
– Ты уверена, что этого хочешь? – спрашивает Алмаз.
Поскольку кажется, что он в каком-то смысле понял ее, Милли улыбается брату. Если она не попробует стать Долорес, ей никогда не вытравить изнутри ту манерную и кокетливую версию себя. Она продолжит завидовать, и зависть сожрет ее. Только Алмаз, вместо того чтобы предложить пойти с ней в парикмахерскую, бросается в кухню и возвращается с ножницами. Милли тут же срывается и выбегает на дорогу.
Смех и улюлюканье Водовичей будят миссис Финч – она выглядывает из-за кружевных занавесок, она в бешенстве.
– Помогите, миссис Финч! – кричит Милли. – Впустите!
Вдруг дверь отлетает, и Милли чувствует, как что-то мрачное опускается ей на голову и всасывает ее.
– Алмаз!
Поздно. Тело исчезает в огромной черной дыре.
Голова ее падает во что-то мягкое, и Милли подскакивает.
– И часто ты засыпаешь за едой? – насмешливо спрашивает Сван.
Милли трясет головой, снимает большую черную шляпу и ищет свою корону. Вспоминает обрывки в карманах брата и вздрагивает. Встает с дивана в растерянности. Вокруг все как обычно. Цветы растут в разноцветных горшочках. Ковбойские сапоги ждут новых странствий. На кухне чисто. Тамале лежат горкой на овальном блюде с орнаментом из растений и ленточки, на которой написано: «Viva la vida».
– Я взаправду здесь? – спрашивает Милли, совсем запутавшись.
– Имеешь в виду, правда ли ты пускаешь слюни на наш диван и уплетаешь нашу еду? Ответ утвердительный!
Дейзи подходит, убирает со взмокшего лба Милли прилипшую прядь и протягивает стакан газировки.
– Долгое было странствие.
Милли кивает и жадно пьет, косясь на лежащий на столике открытый блокнот. На рисунке ножницы. Дейзи вырывает листок и кладет на колени Милли.
– Ты заслужила, – говорит она. – Ты любишь брата.
– Постойте, как вы…
Дейзи прерывает ее, продолжает говорить что-то, но Милли уже не слышит. Комнату заполоняет звук, мощнее сирены. Волны, волны самых разных шумов сплетаются вместе. Велосипедные звонки, старые будильники, разговоры, пение, мерзкий голос Тарека где-то вдалеке. Очень далеко.
– Говорите громче! – кричит Милли.
Читает по сухим губам какие-то обрывки: «…рассказать… Сараево… нелегко… доверься».
И вдруг – ничего. Все белое. Кругом.
Милли открывает глаза, и перед ней дневной свет, а по центру – Тарек.
– Боже, какой у тебя дурацкий вид! Иди ешь, а то Деда без тебя уедет.
От усталости, из-за всех этих бьющихся друг о друга миров кровать под ней качается. На этот раз я точно проснулась? Однако здесь отчетливо пахнет тамале. Милли просит двоюродного брата ущипнуть ее. Он с удовольствием хватает ее за нос и тянет. Ай! Они весело борются, ругаясь и смеясь, и вдруг Милли охватывает глубочайшее сомнение.
– Алмаз вернулся?
Тарек отпускает ее, вжимает в стул у письменного стола, смотрит обнаженным взглядом.
– Алмаз мертв.
И уходит. Совсем. Исчезает по другую сторону потрясения, растрескавшейся дороги, где на каждом шагу возникает живое воспоминание и рядом – мертвое тело. Как будто всюду теперь нужно расчистить место для смерти. Напоминать о ней в своем сердце и каким-то образом приручить ее, приголубить сквозь слезы и отвращение.
