Музыка другой эпохи так завораживает Милли, что она забывает о поисках пистолета. Чем ближе подходит она к машине, тем тише становится звук, под конец превращаясь в шепот. По какому-то призрачному знаку дверца со стороны водителя открывается, будто приглашая сесть.
Машина маленькая и старая, бледно-сиреневого цвета, некогда бывшего дерзкой и вольной фуксией. Она принадлежала двоюродной бабушке Дейзи в те времена, когда та была единственной женщиной за рулем такси в Саванне. Светившиеся раньше шашечки до сих пор гордо держатся на выцветшей крыше. Милли нагибается и видит широкополую шляпу, скрывающую пол-лица Дейзи. Сухие губы двигаются, но им не хватает слюны. Она хлопает слабой рукой по водительскому креслу, веля Милли сесть. В кабине, напротив руля в плетеном пластмассовом чехле, скрипящем под ладонями Милли, ужасно жарко. Она ставит ноги на педали и прижимается спиной к теплой коже. Она молчит, потому что Дейзи, похоже, уснула, развернувшись к дому всем беззвучным телом. Сквозь грязное ветровое стекло Милли рассматривает бьющийся в агонии мир снаружи, противоположный всему, что дрожит внутри. Начиная с пляшущих на рубашке Дейзи индейских узоров. И продолжая запахами, взбудораженными испариной на телах и на ткани. Милли различает запах бури и мятного мороженого, которыми пропитаны шерстяные накидки на задем сиденье. Этот запах осаждает Бёрдтаун после каждого урагана. Еще Милли чует бейглы и антисептик – наверное, следы пикников на обочинах усыпанных кактусами дорог.
– Мне нужно развеяться, – вдруг заявляет Дейзи; голос у нее как предрассветный ветер. – Прокатишь меня?
Милли бросает на нее радостный взгляд. Но глаза изможденной женщины по-прежнему скрыты замшевыми полями.
– Я? То есть… Я что, могу?
– Ты ведь все можешь, правда?
Милли с чувством кивает и поправляет корону.
Деда учил ее водить их фургончик среди заброшенных строек на Красных Равнинах. Но рядом с Дейзи, которая уткнулась головой в выставленный в окно локоть, счастье будет еще чище, еще вольнее. Милли не сомневается: критиковать ее никто не будет. Ни горестных вздохов, ни нравоучений на боснийском. Она поворачивает ключ зажигания и переключает рычагом передачу; не вышло. Дейзи и не шелохнулась, так что Милли, осмелев, пробует снова. Мотор взревывает, и машина рывком подается вперед, к спящим деревьям.
Если это называется быть взрослым, то это – рай. Милли спрашивает у пассажирки в крапинках тени и солнца, куда ехать.
Дейзи достает из кармана джинсовки сигарету, ищет на ощупь лежащие на коленях спички. С рыжим пламенем у подбородка она спрашивает:
– Ты знаешь место, где проблем не существует?
– Налево или направо? – откликается Милли, пристально следя за дорогой.
Дейзи смеется легким, но каким-то песочным смехом, которому мешает нечто помрачнее усталости или мигрени.
– Двоюродная бабушка, когда дела шли неважно, всегда угощала меня коктейлем из газировки с мороженым. Иногда работало.
Словно в подтверждение ее слов от металлического кузова будто пахнуло газированным шоколадным коктейлем, какие продают молчаливые и почерневшие от солнца торговцы.
– Тогда едем в «У Нелли»? – предлагает Милли.
И, не дожидаясь ответа окутанной облаком дыма Дейзи, поворачивает к кафе-мороженому на выезде из Бёрдтауна. И все же поглядывает в зеркала, не возвращается ли Сван.
