Однако именно это он и хотел сказать. Пауки соскребывают краску. Он видит, как они стараются. Он хотел бы запрятать их обратно. Сбежать от той жизни, которую они прожили вместе. Оставить мать одну. Сбежать от смертного ложа, которое уже начинает смердеть даже по ту сторону террасы. Удрать. Ничего не взяв с собой. Ни мать, ни отца, ни уж тем более сына. Сбежать подальше от своих мыслей, своей плоти и остаться одному. По-настоящему. Не в том одиночестве, из которого надо возвращаться на ужин или идти по чужим стопам. «Никого снаружи, никого внутри», – думает он. Не будь рядом Дугласа и Милли, он был бы уже далеко. Куда проще быть трусом, когда нет свидетелей. Дальше он, конечно, не пускает мысль, потому что знает, что там. Чем больше он размышляет о чем-то, тем больше вязнет. А он ничему не должен позволять пустить в себе корни.
Дуглас делает к нему шаг.
– Вали, – приказывает Сван.
Друзья вглядываются друг в друга, ища потаенную истину, старинный уговор. Из тех нерушимых союзов, какие заключают два маленьких мальчика на школьном дворе. С клятвами вроде: «Друзья до смерти, в смерти и после смерти!» Но их дружба рассыпалась в то чертово субботнее утро, в 10:40 на площади Сен-Бейтс. С тех пор между друзьями детства не осталось почти ничего, кроме горечи и непонимания. И еще желания расквасить другому лицо, чтобы тот наконец образумился. Но при всей враждебности Сван поспешил за Дугом, едва увидел на носилках обезумевшую мать. Инстинкт. Тот же, что заставил Дугласа бежать в дом пятьдесят четыре по Уолтонскому проезду.
– Ты оглох? Вали, говорю! – рычит Сван.
Несмотря на Дейзи и грядущие страшные дни, Дуглас слушается. «Это в последний раз», – клянется он себе. Его шершавые пальцы хватают Милли за локоть, и он выводит ее на улицу. Там она энергично вырывается из его хватки. Но, увидев бледно-сиреневую машину, вцепляется в него. Ей не хочется оставаться одной. Она боится снова увидеть на земле тело с закатившимися глазами.
Они доходят вместе до центра бейсбольной площадки, где солнце беспощадно. В той самой точке, где божьи коровки облепили руки ее брата, Милли садится на корточки. Она достает из рюкзака тяпку и маленькую лопатку. И принимается за работу землеройки. Плюет на землю, чтобы размочить, и копает ямку за ямкой с тревожным рвением. Под слоем высохшей земли она надеется найти револьвер.
Дуглас смотрит на нее.
– Мозги свои потеряла? – шутит он.
– Нет, твои.
Они обмениваются улыбками, и Милли отворачивается, копая все быстрее. Дуглас оглядывается по сторонам, потом присаживается на еще нетронутый участок. Тоже плюет, растирает и скребет ногтями выгоревшую траву. Это лучше, чем провести вечер, пачкаясь в машинном масле в компании Арчи и отца. Даже почти забавно. Ему, никогда не бывавшему на море, кажется, будто он – ребенок на пляже. Еще бы воды ко всем этим земельным кучкам, и можно строить замок. Твою ж мать, что я несу!
– Чего ищем-то? – спрашивает он грубо.
– Не твое дело.
Милли слизывает капельки пота над губой и протягивает ему тяпку. Дуглас принимает и инструмент, и повинность. Бесцельно выгребать землю – это ему подходит.
Час спустя их стараниями поле все в колодцах разных форм и размеров, так что сыграть на нем матч будет теперь нелегко, если вообще возможно. Алмаз не прятал здесь пистолета. Дуглас садится по-турецки, сует палец в левое, особенно торчащее ухо и чешет в нем как пес.
– Думаешь, яблок натрясешь? – шутит Милли.
– Очень смешно. Скажи лучше, тебе чем-то бейсбол не угодил или где-то тут зарыт клад?
Но Милли сосредоточенно смотрит вдаль. Там виден холодильник перед заправкой. Прижимаясь спиной к его бурчащей прохладе, она сказала брату: «Хотя ты все равно грязный предатель». Слова, которые ни за что не должны были стать последними.
Сегодня нет ничего, кроме сухих ямок и солнечных ножей.
– Брат у меня кое-что стащил, – отвечает она с запозданием.
Увлеченно наблюдая за порхающими вокруг них бабочками, она не замечает, что Дуглас вдруг поперхнулся. Дрозды и пересмешники взлетают с ближайших деревьев от его кашля. «Кое-что», – повторяет он, глядя, как Милли выкладывает стену из камешков.
– А какого рода это кое-что?
– Рода?.. Опасного рода.
«Опасного» – это еще ничего не значит. Главное, она не сказала «пистолет». Зато ее брат – сказал.
