– Нет… я ничего не понимаю.
– Значит, у вас самого не было другого плана, кроме как работать в этом доме?
– А что еще я мог бы здесь делать? – спросил Фелисьен.
Рауля охватила радость. Фелисьен говорил правду. Он не был замешан в шантаже, а если что-то и знал, то все равно ничего не требовал.
– Еще одно, Фелисьен: Тома Ле Бук сознался, что это его видели в лодке в тот вечер, когда произошли убийство и кража. Это признание вас не удивило?
– Почему оно должно меня удивить, если это был не я? – возразил Фелисьен. – Я в то время спал.
Но теперь он говорил иначе. Глаза его беспокойно бегали. Скулы порозовели.
«Он лжет, – решил Рауль, – и если он лжет в этом, то лжет и во всем остальном».
Рауль встал и начал задумчиво мерить шагами комнату. Двуличие молодого человека вновь дало о себе знать. Это был мошенник, плут. Рано или поздно он заявит о своих сыновних правах и начнет угрожать, подобно своим сообщникам. Не в силах сдержать гнев, Рауль двинулся к двери. Но тут Фелисьен прервал молчание; в его голосе слышалась тревога.
– Вы мне не верите, месье, – сказал он. – Нет… нет… я чувствую это… Я для вас по-прежнему тот, кто вернулся ночью завладеть сумкой с украденными банкнотами и смертельно ранил своего сообщника Симона Лорьена. В таком случае мне лучше уйти отсюда.
– Нет, – резко ответил Рауль. – Наоборот – я прошу вас остаться до тех пор, пока мы не установим непреложную истину… Какой бы она ни была.
– Эта истина уже установлена, ее открыл следственный судья…
Рауль яростно перебил его:
– Решение господина Русслена ничего не значит! Оно было вызвано ложными свидетельствами Тома Ле Бука, которого разыскал я и которому я же за них заплатил. Но вот ваша роль так и остается непроясненной. Ни разу, – продолжал Рауль, – ни разу я не заметил в вас того порыва искренности или возмущения, которые показывают истинное лицо человека. Свои самые серьезные, самые жестокие поступки вы скрываете. Вот, например, ваше самоубийство. Вы вернулись сюда, чтобы попрощаться со мной, ведь так? И чтобы объясниться. Но я нахожу вас чуть ли не в агонии, рядом с револьвером. Почему?
Фелисьен не ответил, и это еще больше разозлило д’Аверни.
– Молчание… все время молчание… или увертки, увиливания, как со следственным судьей. Ну отвечайте же, черт вас побери! С самого начала нас разделяет стена молчания, которую вы воздвигли. Так что оставьте свои штучки, если хотите, чтобы я вам доверял! А иначе… Иначе я начну искать, строить гипотезы, дам волю воображению и, возможно, обману сам себя и ложно обвиню вас. Вы этого хотите?
Он схватил Фелисьена за руку.
– В вашем возрасте с собой кончают только из-за любви. Я провел расследование – узнал, что вы делали в тот день, когда совершили попытку самоубийства. Когда Роланда Гаверель и Жером Эльмас вышли из дома и направились к озеру, вы последовали за ними, держась на расстоянии. Перебравшись на остров, они сели на скамейку. И вы увидели то же, что увидел я, – их взаимную влюбленность. И это открытие поразило вас. Вы ловко выведали у моего садовника – так, что он этого даже не заметил, – что они встречались каждый день. Через час у вас в руке оказался револьвер. Все правильно?
Фелисьен слушал в напряженном молчании.
– Я продолжаю, – сказал Рауль. – Роланда Гаверель каким-то образом узнала о вашей попытке самоубийства. Три дня назад, встревоженная, она пришла к вам ночью – просила успокоиться и уверяла, что ваши подозрения беспочвенны. Ее объяснения убедили вас до такой степени, что с той ночи вы счастливы и здоровы. Все верно?
Раулю показалось, что на этот раз юноша не намеревался уклоняться от столь настойчивых вопросов. Однако он колебался, должно быть не зная, как на них отвечать. Наконец он сказал:
– Месье, я не видел Роланду Гаверель с того самого дня, когда случилась трагедия, а особа, приходившая ко мне прошлой ночью, не она. Мои дружеские отношения с Роландой не позволили бы ей совершить такой поступок. Тем более она приняла решение, о котором сообщила мне в письме, только что переданном ее слугой.
Это письмо Фелисьен протянул Раулю, который начал читать его со все возрастающим удивлением:
