Леонидов долго смотрел по сторонам, и удивительное чувство охватило его. Захотелось улечься на огромном лугу, утонуть в зеленой траве, закутаться, натянуть на себя облачко, которое проплывало над ними, и потом широко открытыми глазами смотреть туда, где высокое небо и яркое солнце. Слушать стрекот кузнечиков, жужжание пчел на цветках, вдыхать аромат луга и леса. И не думать больше ни о чем. Просто чувствовать, ощущать все, что тебя окружает, и раствориться, остаться навсегда. Здесь была настоящая земля, настоящие деревья, вода в речушках, где плавала рыба, настоящие облака плыли по небу, и настоящее, неизвестно откуда взявшееся лето, согревало и звало за собой в покрытые зеленью луга и леса. Он уже забыл о том, куда они ехали. Просто тряслись в высоком кузове машины, кивая в такт каждому ухабу и кочке. Женщины смеялись, визжа от восторга. Ну, где еще найдешь такое развлечение, никакие американско-русские горки, мчащиеся по своему предсказуемому железному рельсу, никакие аттракционы не доставят столько радости и пьянящего восторга, разбавленного ароматом скошенной травы. Гениальный тот инженер или чиновник, который не проводит в такие места дороги. В этом есть великий, глубоко продуманный смысл. Сюда не доедешь на джипе, не прорвешься на свирепом мустанге с мигалками и спецсигналами. Может быть, проедешь, но обязательно увязнешь или просто испугаешься или не захочешь вовсе – стоит ли колеса топтать по такой грязи и бездорожью, по этой колее. Колее, которая называется Россией. Потому и деревья здесь настоящие, небо высокое и яркое солнце. Солнце, которое не заметить нельзя и лето. Жаркое-жаркое лето…
Вдалеке показался населенный пункт. Покосившаяся вывеска подсказала его название – «Дальнерусск». Они въехали в городок, скорее даже поселок, и подкатили к зданию старенького клуба. Их уже встречали! Два мужичка заканчивали приколачивать длинную вывеску над входом. «Приветствуем участников кинофестиваля» – красовалось на ней. Вывеска была прибита немного криво, но смотрелась хорошо и даже нарядно. А криво, потому что на ступеньках стояла здоровенная початая бутыль самогона, к которой эти двое уже успели приложиться. Настоящего деревенского самогона, который не перепутаешь ни с чем. Бело-мутная водица в высокой бутылке с закрытой пробкой. И что больше всего удивляло – самая настоящая красная ковровая дорожка, извивающаяся по ступеням. Дорожка была старенькая, захоженная до дыр, она сверкала протертыми местами. Лет 50 назад по ней, наверное, поднимался местный «генеральный секретарь» (или кто там у них был), чтобы поздравить какую-нибудь доярку с выдающимся надоем. Это была самая настоящая дорожка, которая так нужна была сейчас, со своей историей и залысинами.
Люди начали выгружаться, прыгая через борта, потом выстроились в ряд, и двери клуба гостеприимно раскрылись. Встречал их глава местного клуба. Фестиваль начался! Какой-то журналист, отряхнув фотоаппарат от дорожной пыли, начал фотографировать. Все проходило очень хорошо. По-настоящему…
Немного времени для подготовки, и начался показ.
Работ было немного – два художественных фильма и несколько документальных лент. Фильм о театре, другой про художника, еще один про ученого. Зрителей в зале было немного. Два дня один за другим показывались эти ленты, и все новые люди занимали места в зале. Здесь были в основном женщины. Женщины-доярки. Они сменяли друг друга в коровнике и приходили сюда на просмотр. И, конечно же, остальные места занимали сами участники фестиваля. Смотрели свои работы и работы коллег, сами оценивали, сами вручали призы. Здесь не было победителей. Все картины заслуживали внимания и принимались с восторгом. Люди выходили на сцену, произносили речи, а журналист, которого они привезли, все это снимал. Особенно удивляла реакция двоих мужиков с самогоном. Они не пропустили ни одного кинофильма, по-видимому, в этой летней деревне работали только женщины, а мужчины то ли руководили, то ли просто отдыхали. Они ведь приколотили вывеску, расстелили красную дорожку, и теперь отдыхали. Бутыль стояла рядом, но за целый день ни один из них к ней так и прикоснулся. Только восторженными трезвыми глазами смотрели на экран.
