Они долго ехали на автобусе, битком заставленном техникой, коробками, прожекторами. Оказалось, что фестиваль будет проходить не в Москве, а в другом городе. И теперь они все дальше удалялись от столицы. Широкие шоссе превращались в узенькие дороги, потом в дорожки, города в городки, деревья на обочине становились выше, солнце ярче, а голубое небо висело над головой. Куда они ехали? Леонидову было совершенно все равно. Главное ехать. Главное, куда-нибудь подальше, а там будет видно. Галя, сославшись на усталость, осталась дома, и они могли спокойно поговорить. Петров был одет вовсе не во фрак и никакого намека на бабочку. Да и багажа не было, куда бы он мог спрятать костюм. Знакомый свитер и старенькие брюки. Это был Петров – просто Петров, каким он знал его много лет. Пассажиры в автобусе, судя по одежде, тоже не собирались на набережную Круазет. Люди как люди, самые обыкновенные. Некоторых он узнавал – то были актеры и режиссеры из старой, давно забытой эпохи.
– Старик, сожалею, – произнес Петров. Он уже знал историю, произошедшую с ним.
– Дело даже не в договоре. Ты прав. Договор сегодня ничего не значит. Бумажка, фикция. Тебе нужно было сделать одну простую вещь, прежде чем везти деньги этому,… – он промолчал, – этому…, – и подавился именем, так и не сумев его произнести.
– Когда ты мне обо всем рассказал, я поинтересовался, что же это за поэт такой и что он написал? – Петров посмотрел в окно, о чем-то задумался, наконец продолжил:
– Тебе нужно было прочитать «стихи» этого поэта, и уже никакой договор был бы не нужен. Знаешь, я давно понял одну простую вещь, – задумчиво продолжал он, – бездарность страшнее всего. Страшнее, чем ребята-грузчики, умеющие делать на нас деньги. Это даже хуже, чем желание украсть или заработать на ком-то. Бездарь повинуется особому, ему одному понятному принципу, инстинкту, получая от этого удовольствие. Ты талант, ты творец? Гений? Ну и что? Таких как ты, много, а я один. Пиши свои нетленки, снимай картины, а я приду и кину тебя. Закатаю в такое, потом будешь долго отмываться и отрабатывать долги. Ну, кто ты такой? Никто. Гений! Вас тысячи, миллионы, а я один.
– Ты уверен, что он такой один? – спросил Леонидов.
– Конечно, не уверен, – засмеялся Петров, – но надеюсь, что этих убогих не больше, чем просто людей, коммерсантов, не со зла, собирающих бабло. Зависть что ли какая-то? Зависть особого рода. Удовольствие – от собственного бессилия угробить стоящее дело. Духовная импотенция. Тебе нужно было прочитать, так называемые, стихи и ты сразу бы понял все… Ладно, проехали, – закончил он, посмотрев в окно, – не расстраивайся, мы сильнее этих. Ты пишешь замечательные книги, это главное!.. Посмотри, красота вокруг какая! – внезапно воскликнул он.
Они ехали уже несколько часов, пока автобус не начал вязнуть в глубокой колее дороги. Или не дороги, а как говорится, «направлении». И действительно, эта узенькая колея уже не напоминала дорогу, а лишь указывала путь. За окном за это время произошли невероятные изменения. Всего за несколько часов они словно попали в другую страну, в другой мир. Исчезли сугробы, и яркое солнце освещало зеленые поля и деревья. Они оставили холодную московскую зиму далеко позади и въехали в чье-то лето! Как по волшебству! Всего за несколько часов!
Наконец их пересадили в машины с открытыми бортами и табличкой «ЛЮДИ», а впереди, весело урча мотором, выбрасывая клубы дыма, прокладывал дорогу трактор смело ведя их за собой. А вокруг бесконечные поля колосящейся пшеницы, маленькие речушки без переправ, которые на вездеходах они преодолевали с легкостью и щемящим восторгом людей, изголодавшихся по высокому небу, солнцу и запаху скошенной травы. «ЛЮДИ» – было написано на окошке, и как-то необычно и приятно было почувствовать себя Человеком. Человеком в этом теплом лете.
