Я поворачиваюсь, открываю дверь, выхожу из кабинета Джоанны. Иду в столовую. Проходя по стеклянному коридору, который отделяет женскую половину от мужской, вижу Лилли, она сидит за столом. Она смотрит на меня, я на нее, не подаю никаких признаков, что заметил ее. Мне трудно смотреть на нее, трудно, потому что больше она не посторонняя девушка, которая улыбается мне. Теперь она много значит для меня, больше, чем я мог предположить. Она заняла место, которое я отводил той, с глазами, как арктический лед, место человека, который любит меня. Любит просто, искренно, таким, какой я есть. Мне трудно смотреть на нее, потому что я понимаю – она начинает любить меня, я начинаю любить ее. Мне не важно, как она жила раньше и с кем, и какие демоны прячутся у нее в шкафу. Мне важно только то, что я чувствую благодаря ей, а я чувствую силу, защищенность, покой, тепло, искренность. Мне трудно смотреть на нее, потому что меня заставляют порвать с ней. Мне трудно смотреть на нее, но я все равно смотрю.
Беру поднос, встаю в очередь, беру запеканку из тунца с лапшой. Прошу десять тарелок, но раздатчица с сеткой для волос на голове говорит – нет. Я подхожу к салат-бару и беру пять тарелок. На одну кладу латук, на другую деревенский сыр, на третью свеклу, на четвертую сухарики, на пятую крутоны. На подносе не остается свободного места, поэтому беру еще один. На него ставлю четыре тарелки с пудингом, персиками, яблочным пирогом и морковным тортом. Медленно шествую через зал с двумя подносами. Они тяжелые, вслед мне кто-то хихикает, кто-то смеется. Чей-то незнакомый голос произносит – подумать только, пищевая зависимость, тяжелый случай. Я посмеиваюсь про себя. Отыскиваю своих приятелей – Эда, Теда, Леонарда, Матти и Майлза, сажусь к ним. Леонард говорит.
Где ты пропадал весь день?
Родители приехали.
Говорит Майлз.
Они участвуют в Семейной программе?
Да.
Как все прошло?
Дерьмово.
Почему?
Меня заставили признаваться в своих грехах, и я все утро рассказывал, какое я дерьмо.
Эд говорит.
А что, разве они не знали?
Многого не знали.
Например?
Не знали про крэк, про судимости в трех штатах.
Говорит Леонард.
По каким статьям?
Много там всякого дерьма.
Говорит Майлз.
Выписаны ордера на твой арест, Джеймс?
Да.
Где именно?
В Мичигане, в Огайо и в Северной Каролине.
Ты делаешь что-нибудь, чтобы разобраться с этим?
Тут, в клинике, пытаются что-то сделать.
Говорит Тед.
Когда я сказал мамуле, что курю крэк, она попросила ее угостить.
Все смеются.
Правда. Она сказала, что столько слышала про эту штуку – крэк, крэк, охота самой попробовать. Я притаранил пятьдесят пакетов, и мы курили с ней, пока у нее глаза на макушку не повылазили. С тех пор больше не просит.
Все снова смеются, хотя образ матушки Теда с глазами на макушке не кажется мне смешным. Смеемся до конца обеда, смеемся в основном над Матти, который по-прежнему борется со своей привычкой к сквернословию. Каждое третье или четвертое слово, которое он произносит, это «бля» или «на хер», а за ними следует серия проклятий, адресованных уже самому себе. В конце концов он вообще умолкает. К концу обеда приятели опустошили все мои тарелки, не осталось ни крошки. Когда мы встаем из-за стола, я ищу взглядом по ту сторону стеклянной перегородки Лилли. Она улыбается мне, ее улыбка пронзает меня. Я не могу, не хочу, не собираюсь предавать эту улыбку. Я не предам ее. Ни за что, черт вас подери.
Мы выходим из столовой. Мои приятели отправляются на лекцию, я иду по коридорам в незнакомую зону, следуя указателям с надписью «Семейный центр». Подхожу к двери. На табличке написано «Добро пожаловать домой». Открываю дверь, вхожу.
Белые стены еще белее, лампочки еще ярче, картинки веселее. На них изображены семейные сценки на пикнике, среди полей с цветами, под ясным небом. Семьи на картинках улыбаются, жуют багеты, режут фрукты и играют в нарды. Такими картинками увешаны все стены. Я прохожу вдоль них и оказываюсь в большой открытой комнате. Одна стена целиком стеклянная, выходит на озеро. В комнате повсюду стулья, много стульев. Большие плюшевые стулья с веселенькой обивкой, очень удобные с виду. На них сидят люди, они разговаривают, курят, пьют кофе и ждут. Ждут, когда придут их родственники и излечатся.
Нетрудно отличить тех, кто здесь по Семейной программе, от тех, кто здесь по Индивидуальной программе. У первых одежда свежее, прически лучше, хорошие часы, блестящие украшения. Кожа у них розовее, тела ловчее, на костях есть мясо. В глазах видна жизнь. У вторых руки трясутся, мешки под глазами. Мы курим или пьем кофе. Двигаемся медленно, а в глазах у нас не видно ничего, кроме страха.
Я обвожу взглядом комнату. Мои родители сидят в углу, тихо переговариваются друг с другом. Замечают меня. Я приподнимаю палец, Отец кивает мне, и я иду к кофемашине. Наливаю чашку черного дымящегося кофе, иду к ним.
