Жрец прибыл в обитель без свиты, без предупреждения — нагрянул как зимний буран на следующий же день после визита настоятеля к нему. В обители поднялась та невидимая глазу возня, тихая, но очевидная, которая всегда возвещает появление на горизонте начальства. Жрец долго стоял на дорожке, ведущей во внутренний сад, где оставили, как обычно, кресло юноши. Пациента он мог видеть только со спины. И настоятель, который был слишком далеко — наблюдал за ними обоими сквозь заросли шиповника из другой половины сада, — никак не мог разобрать, что за выражение на лице у жреца.
Жрец Ашти медленно обошел кресло и заслонил собою сидящего. А потом опустился перед юношей на колени и бережно взял в ладони изможденное, высохшее лицо. Возможно, что-то сказал ему. Настоятель не видел этого. Когда жрец встал на колени прямо в снег, настоятель вышел из своего укрытия и, обойдя сад по внешней стороне, чтобы не мешать встрече, встал на страже у калитки. Чтобы никто не увидел того, что видел он — человеческое лицо жреца Ашти. Не было это предназначено для чужих глаз. Для тех, кто этого не поймет и только осквернит гнусью собственных идей.
Покидая сад, жрец Ашти колко взглянул на настоятеля, согнувшего спину перед ним, но ничего не сказал. Ни звука не обронил. Но за ту долю секунды, что настоятель смотрел на него в ответ, профессиональный взгляд служителя цепко подметил, как жрец бледен и как часто и сильно поднимается дыханием его грудь.
Тем же вечером за больным безымянным мальчиком прислали портшез из главного храма.
Первое, что пробилось сквозь пелену, окутавшую Лаори, сквозь пелену белого снега, от которого болели глаза — это лицо. Где-то Лаори видел его. Оно было ему знакомо до боли, это было какое-то родное лицо… Но оно не принадлежало горцу — это точно. Нос был слишком прямой, больно идеальный для горца, а глаза — светлые, удивительного синего оттенка, как августовское небо, бездонное, высокое, яркое… Он отчего-то помнил, что это теплое небо умеет быть холодным, как древний лед. Лаори силился вспомнить, но никак не мог пробиться в ту часть своей головы, куда запретил себе ходить. Там, в той части было какое-то зло, от которого ему было до того больно, что он не мог вздохнуть — его будто резали по живому.
Второе — это были слова. Почему-то они врезались Лаори в память, хотя остальных слов, обращенных к нему, он даже не замечал.
— Вернись ко мне, Лаори. Вернись ко мне. Ты же обещал… Иначе будет поздно.
Как будто кто-то наверху услышал его молитвы. Он шел сквозь пелену снега, сквозь мир, белый и чистый, как инструменты служителя-анатома. Он помнил, что обещал…
Он помнил… Начинал вспоминать.
Горячие губы обжигали уши.
Первый раз Лаори открыл глаза и не увидел снега. И это так удивило его, что он обвел пространство вокруг себя взглядом, вникая, впитывая, погружаясь. В большой комнате было солнечно. В столбе света из окна, на взгляд Лаори такого теплого, словно давно наступила весна, искрились пылинки. И никаких снежных шапок… Он заслужил прощение?
Лаори прикрыл глаза и вспомнил тихий голос, который звал его так настойчиво… Голос… Эрейна? Он был очень похож на голос Эрейна. Лаори приподнял дрожащую руку — какая ж она слабая! — и попытался откинуть одеяло. Его влекло к этому солнечному окну — убедиться, увериться, что снег ему приснился. Он теперь никогда не сможет смотреть на зиму без содрогания. Но он был слишком слаб и не мог даже сидеть — кружилась голова.
А потом пришел жрец.
Лаори смотрел на его отросшие волосы, прикрывшие шрам. Когда Лаори уходил, они были гораздо короче — и понимал, что страшный сон, который снился ему — правда. Все правда. Он не успел.
Он собрался с силами, смочил слюной сухой рот и спросил…
Жрец вздрогнул, как будто не ожидал услышать чей-то голос, обернулся резко. Тихо сел к нему на постель, притронулся, как будто не веря. А потом привлек к себе и замер, прижимая его к груди, как драгоценность. Лаори запутался пальцами в его волосах, стекающих на спину.
— Я не успел до снега, — пробормотал Лаори и не смог сдержать слез.
Жрец ответил глухо, почти шепотом:
— Да пропади он пропадом, этот снег. Дался он тебе… Главное, что ты вернулся. Это всё.
