И вслед за этим пришла еще более мрачная мысль: если Алекс предъявят обвинение, можно ли рассчитывать на справедливое судебное разбирательство в городе, где все уже решили, что она виновна?
Алекс еще не встала, когда я вернулась домой с бубликами. Я поднялась в ее комнату, переступая через одежду и книги, которыми был завален пол, и открыла жалюзи. Помещение мгновенно залил солнечный свет. Алекс протестующе застонала и натянула одеяло на голову.
– У меня есть бублики, – объявила я.
– Какие? – приподнялась она.
– С начинкой. И сливочный сыр с корицей и изюмом.
Алекс отбросила одеяло и посмотрела на меня.
– Ладно, возьму один.
– Раз уж ты не идешь в школу, я бы хотела, чтобы ты помогла прибраться в доме.
Алекс громко вздохнула, но протестовать не стала.
После завтрака мы принялись устранять беспорядок, учиненный накануне полицией. Я собрала разбросанные папки и бумаги в своем домашнем кабинете, Алекс занялась кухней.
– Зачем они вытащили все продукты из буфета? – спросила она, заглядывая в него. – Что они думали там найти?
– Не знаю.
Неужели они действительно считали, что мы прячем улики за коробками с сушеными макаронами и банками с помидорами, или все это было трюком, рассчитанным на то, чтобы оказать психологическое давление на Алекс и заставить ее признаться? В конце концов, если бы у них были какие-либо улики, связывающие мою дочь со смертью Келли, они бы ее арестовали.
Я только закончила разбираться с содержимым ящиков своего стола, когда зазвонил домашний телефон.
– Кейт, это Скотт, – прозвучал голос адвоката, когда я сняла трубку. – Полиция хочет официально допросить Алекс в офисе шерифа. Я только что разговаривал с ними по телефону.
– Нет, – машинально ответила я. – Вы же сами сказали не позволять ей разговаривать с ними.
– Знаю, так и было. Но давайте подойдем к этому стратегически. Если Алекс не пойдет на сотрудничество, это может плохо отразиться на ней в будущем. С точки зрения общественности…
– Подождите… Вы говорите о подготовке к ее судебному разбирательству?
– Не обязательно. Но было бы хорошо, если бы общественное мнение было на нашей стороне. Сотрудничество с полицией выбьет почву из-под ног тех, кто склонен подозревать ее в причастности к потенциальному преступлению.
– Меня не волнует общественное мнение. Я защищаю свою дочь.
– Вот таким образом мы ее и защитим, – пояснил Скотт. – Мы же не хотим, чтобы она стала изгоем. Так или иначе, ей все равно приходится жить здесь, ходить на уроки.
Я подумала об Алекс, сбежавшей накануне из школы из-за того, что все таращились на нее и шептались о ее причастности к смерти Келли. Я даже не рассказала ей о девушках в булочной, чтобы не огорчать лишний раз.
– А у нас есть выбор? – спросила я.
– Да, конечно. Алекс не обязана соглашаться на допрос. Но, как я уже сказал, если мы подготовим ее заранее, для нее выгоднее сотрудничать. Как только полиция перестанет рассматривать Алекс в качестве подозреваемой, она сможет вернуться к нормальной жизни. И я буду рядом и всегда смогу остановить интервью, если мне покажется, что ситуация выходит из-под контроля.
Я не могла оценить его совет. Вполне возможно, что у Скотта могли быть и другие приоритеты. Если Алекс привлекут к ответственности, дело почти наверняка получит громкий резонанс и, помимо прочего, привлечет внимание средств массовой информации к адвокату.
Но что, если он прав? Что, если сотрудничество со следствием – действительно самый надежный способ оправдать Алекс?
– Мне было бы легче принять решение, если бы я знала, что скажет Алекс, – призналась я. – До сих пор она так и не рассказала, что делала в ту ночь.
– В этом и заключается главная проблема, – подтвердил Скотт. – Что, если я заеду к вам утром и поговорю с ней? Оценю то, что она скажет, а потом подумаю, чем из этого мы можем поделиться с полицией.
– Хорошо, – неохотно согласилась я.
Скотт и Алекс на кухне еще раз проходились по ее передвижениям в ночь смерти Келли. Алекс вспомнила еще несколько деталей. Ей показалось, что в какой-то момент она очутилась недалеко от моря, потому что почувствовала запах соленого воздуха. Но в какой части пляжа это было и во сколько, Алекс сказать не могла, потому что было темно, и она заблудилась.
Она также проезжала на велосипеде мимо бара, где громко играла музыка в стиле кантри-энд-вестерн. Был еще мужчина, выгуливавший собаку. Алекс не могла вспомнить, как он выглядел, но собака напоминала черно-белую австралийскую овчарку.
По большей части она просто бесцельно каталась, пытаясь собраться с мыслями, обдумать травлю со стороны трех подруг, арест тренера и даже смерть отца.
– Нужно ли ей рассказать о буллинге? – спросила я. Полиция уже знала об этом, а привлекать внимание еще раз не казалось мне хорошей идеей. Буллинг мог, как красная стрела, указать на мотив поведения Алекс.
