Мир духовного опыта полностью

Переживание священного бытия особенно характерно для человека так называемого первобытного общества. В любом проявлении жизни он может увидеть вкрапление мистического свойства. Его реальность пропитана сверхъестественным, в ней размывается грань между миром по ту и эту сторону. Живя в естественных и гармоничных условиях, как нельзя лучше способствующих непосредственному постижению реальности, первобытный человек имел более тесную связь с природой и потому замечал, с каким совершенством она выполняет Божественное предначертание. Он ощущал себя неотъемлемой частью Целого, и потому Целое открывалось ему, обнажая свои тайны, спрятанные природой от чужаков – заасфальтированных душ развитой цивилизации. С такой чуткостью к сакрализованной вселенной мы часто сталкиваемся в древних священных писаниях, появившихся на заре культуры, когда человек ещё не откололся от первозданной природы. Это чувство изумления перед миром подсвеченных волшебством явлений особенно было свойственно священным книгам индуизма. Бенгальский поэт Р.Тагор, восхищённый древнеиндийскими гимнами Ригведы, называл эти переложения мистического чувства «поэтическим свидетельством коллективного отклика народа на чудо и трепет бытия»96.

Несмотря на существенные различия в уровне развития культуры, невозможно не заметить сходство мистического опыта первобытного человека и современного представителя информационной эпохи. Специфика сознания и организация психической деятельности человека таковы, что позволяют испытывать тождественные духовные переживания вне зависимости от культурно-исторического контекста. Тем не менее, способность ощущать священную тайну бытия стала атрофироваться в ходе развития цивилизации. Рационализация и механизация сознания, ставшие уделом человека в эпоху индустриального общества, притупили его умение замечать фееричность обживаемой действительности. Так произошла десакрализация мира. Потеряв связь со своей душой, человек утратил способность ощущать священное в окружающем мире. Подчинив его законам формальной логики, отлаженному и выверенному механизму, в котором все тайны вскрыты скальпелем амбициозного ума, он лишил себя возможности лицезреть чудо, доступное сердцу «дикаря». Вспоминаются слова поэта-мистика Новалиса: «Первый человек – это первый духовидец. Ему всё является в виде духа. Дети – что иное, как не первые люди? Яркий взор ребёнка богаче, нежели предчувствие самого отважного провидца»97.

Неслучайно Новалис, говоря о «первом духовидце», упомянул ребёнка. Опыт преображённого бытия сравним с телепортацией в детство, но если в сознании зрелого человека мир внезапно обретает фантастически прекрасные черты, то ребёнок видит мир таковым изначально. Во всяком случае, явления «священного» заглядывают к нему с куда большей охотой, пользуясь гостеприимством его незагромождённой души. Современный психолог Тобин Харт, исследуя многообразие мистического опыта детей, приходит к выводу, что он ничем не уступает опыту величайших мистиков. Детская непосредственность, чувствительность, неутраченная ещё эмпатия всему сущему позволяют ребёнку улавливать музыку духовной реальности. Вот как описывает свой опыт одиннадцатилетняя Деби: «Я смотрела в небо, просто смотрела. Не знаю, как это произошло, но внезапно оно открылось мне. Не знаю, как сказать, но я почувствовала, что всё вокруг совершенно и взаимосвязано. Я не могу сказать, что о чём-то думала, думать было как бы и не о чем. Это было так, словно моя грудная клетка может взорваться и разлететься на миллион кусочков. Словно я могу взорваться и стать солнцем и облаками»98.

Опыт преображения мира открывает нашему взору истинное предназначение материи. Её функциональность, прежде имеющая прагматическое значение, отходит на задний план. Материальный мир отныне представляется нам выражением надземной гармонии и красоты. Мы чувствуем, что материя – это проявленная Божественность, энергия Бога, воплощённая в осязаемой форме. Нередко поэты воспевают оду священной материи, сами не зная того, что глотают вино преображённого бытия. Каждая прожилка растения, каждый атом и, наконец, слияние любящих тел обретают большую ценность, нежели все догматы, церкви и философии, ибо то, в чём пульсирует явленная жизнь, излучает истину интенсивнее всех умозрительных концепций. Это обожествление материи не становится вырождением Божественного до уровня профанного, наоборот, оно представляет собой взлёт материи в поднебесье.