Слишком поздно я понял, что волк был прав. Как бы я хотел, чтобы он вернулся ко мне, и я мог бы ему об этом сказать. На третий день его отсутствия уже нельзя было отрицать, что мои жизненные силы тают. Мой волк ушел, а я знал, что никогда не смогу вернуться домой. Я несколько раз пытался воспользоваться Скиллом — и безуспешно. Возможно, помешало Серебро на моем теле, или общая слабость, или присутствие в огромном количестве Скилл-камня вокруг — да какая, собственно, разница? Я был один. И у меня было последнее дело: я должен приготовить для нас камень. И надеяться, что волк вернется и разделит его со мной.
С того момента, как через прикосновение моей ладони Ночной Волк положил начало нашему труду, мне даже в голову не приходило, что по форме это может быть чем-то иным, кроме волка. Каждый день я трудился над нашим «драконом», разглаживая руками камень, вкладывая в него воспоминания из жизни с Ночным Волком. Меня удивило, что появляющийся из камня волк стоял, оскалившись и ощетинившись. Неужели мы вместе и правда выглядели так свирепо? И вот, отдавая камню нашу охоту, нашу совместную дичь, моменты дикой возни в снегу, ловлю мышей в старой хижине, извлечение впившихся в нос иголок дикобраза и ощущение напора его зубов, выгрызающих из моей спины древко стрелы, я понимал — этих воспоминаний не хватит, чтобы насытить каменную плоть. Знал, что на последнем вдохе прижмусь к этому каменному созданию, погружусь в него — но так и останусь здесь, завязнув в камне, прямо как Девушка-на-драконе, которая стояла тут уже многие десятки лет.
Надо было послушаться его, ох, надо было. Будь Ночной Волк со мной, мы могли бы больше вложить в Волка-дракона.
Цвет камня не менялся, и это меня тревожило. Перед смертью мне бы хотелось ещё раз взглянуть в его мудрые глаза, в последний раз увидеть его удивительный, мерцающий зеленым взгляд, в котором отразился огонь костра. Теперь я стал спать, прижавшись к нему спиной, как мы делали раньше. Конечно, камень не согревал меня, но я надеялся, что мои сны могут впитаться в него, и это поможет волку появиться быстрее.
Однажды ночью я проснулся. Когда кто-то ослаб и замёрз, его сон бывает двух видов. Один из них — это когда притворяешься, что спишь, а сам дрожишь и ворочаешься, пытаясь удержать тепло собственного тела. Я завернулся в украденный плащ с головой, спрятав уши и глаза от мошкары. Насекомые любят издыхающих животных. Затем я провалился во второй вид сна — тяжелого сна, вызванного изнурением, которому не способны помешать холод и боль. Думаю, этот вид сна — предвестник смерти.
И вот я очнулся от него, медленно и неохотно, не вполне понимая, когда именно сон сменился реальностью. Голоса. Звуки шагов. Я с трудом высвободил голову из складок плаща, но не встал. Только открыл глаза и утомленно моргнул при виде желтого ослепляющего света от качающегося фонаря, который приближался ко мне.
— Похоже, сюда, — сказал кто-то.
— Нам нужно разбить лагерь и продолжить утром. Я ничего здесь не вижу.
— Мы близко. Я знаю, мы очень близко. Пчелка, ты не можешь позвать его Скиллом? Он говорил, что однажды чувствовал твой Скилл.
— Тут этот камень… Нет. Меня же не учили. Ты знаешь, что меня не учили!
Свет был таким ярким, что за ним ничего не было видно. Затем я разглядел тени и силуэты. Людей, несущих фонарь. С рюкзаками. Я обессилено потянулся к ним Уитом.
— Фитц! — закричал кто-то, и я понял, что слышал этот вопрошающий голос раньше, во сне, и он разбудил меня. И, более того, я узнал этот голос.
— Сюда, — позвал я, но в горле пересохло, и звук вышел слабым.
Волк ворвался в меня — с силой, будто от настоящего удара. Для моего истощенного тела он был как встряска, как целительный приток Скилла.
— Посмотрите, угли от костра. Он здесь! Фитц! Фитц!
— Не трогайте меня! — выкрикнул я и прижал посеребренную руку к груди. Они бегом ринулись ко мне — очертания, выныривающие из сумерек. Шут добрался до меня первым, но как только огонь осветил его, он остановился на расстоянии вытянутой руки и уставился на меня, приоткрыв рот. Я тоже глядел на него и ждал.
— О, Фитц! — вскрикнул он. — Что ты с собой сделал?
— Да ладно, ничего особенного, ты и сам проделал подобное дважды, — я изобразил кривую улыбку, а потом слабо прибавил: — Это вышло не по моей воле.
— В сто раз хуже, чем то, что делал я! — заявил он, разглядывая меня и особо задержавшись на серебряной части моего лица. Выражение на его собственном лице было куда выразительней, чем любое зеркало. — Как ты мог такое сотворить? И зачем?
— Ничего я не творил. Так получилось. Это всё сосуд с Серебром. Да огненный кирпич в моей сумке.
Я махнул ослабевшей серебряной рукой.
— Папа! — яростно выкрикнула Пчелка, и сквозь пелену слёз я увидел, как Пер удерживает мою младшую дочь, обхватив её обеими руками.
