— Припоминаю, ты говорила мне об этом сне, — я оглядел карьер. — Не так я себе это представлял. Я думал, что буду стариком, слишком немощным, чтобы писать, и мы будем сидеть у камина, в уютной комнате, к тому времени прожив вместе долгую и чудесную жизнь. Эта та самая книга, которую я подарил тебе?
— Нет. Та отправилась на дно бухты Клерреса, когда Совершенный стал драконами и мы все упали в воду. Это новая. Тот, кого ты называешь Шутом, дал её мне, вместе с книгой для записи снов. Ту он читает и пытается помочь мне понимать их. Но эта… Он объяснил, что ты должен все свои воспоминания вложить в твоего волка, чтобы он смог стать каменным волком, как Верити стал каменным драконом. Но пока ты помещаешь воспоминания в него, я могла бы записывать их, если ты будешь говорить о них вслух. Чтобы у меня осталось от тебя хотя бы это.
— О чем же мне тебе рассказать? — было тяжело оставаться сосредоточенным на ней. Мой волк ждал меня.
— Обо всём. О том, что ты мог бы рассказать мне, пока я расту. Какое твое первое воспоминание?
Обо всём я мог бы рассказать ей, будь мне суждено пожить подольше. Боль свежей раны. Может, это воспоминание о будущем, которого у нас никогда не будет? Я подумал над её вопросом.
— Первое моё четкое воспоминание? Знаю, у меня есть более старые воспоминания, но я спрятал их от себя очень давно, — я сделал глубокий вдох, снова пряча подальше воспоминания. Вкладывая боль и радость глубоко в камень. — Я промок насквозь под дождем. День был холодным и промозглым. Рука, держащая мою — твердой и мозолистой. Хватка была безжалостной, но не злой. Булыжник был скользким, и эта хватка удерживала меня от падения, когда я поскальзывался. Но она также не давала мне развернуться и побежать назад к матери.
Пчелка окунула перо в чернила и начала быстро писать. Я не могу сказать, записывала ли она мои слова в точности, потому что когда я начал вкладывать воспоминания в волка, меня все меньше и меньше волновали её записи.
Наступил рассвет. По моим указаниям Лант и Пер сходили к ручью и вернулись обратно с рыбой. Был хлеб, чтобы её заедать, было сало, на котором можно её пожарить. Я почувствовал, как силы возвращаются ко мне, когда тело, наконец, начало получать питание, необходимое для восполнения урона от паразитов и для работы над волком. Было кому ловить рыбу и приносить дрова для костра, так что мне больше не нужно было отвлекаться. Весьма любезно с их стороны, и мне даже удалось сказать им об этом, но чем больше я занимался своим волком, тем большей сосредоточенности он требовал, и тем меньше меня заботил кто-либо из них.
Я знал, что со мной происходит. Не в первый раз я вливал свои воспоминания в дракона. Десятки лет назад я взял свою боль от потери Молли и влил её в Девушку-на-драконе. Отдав эту боль камню, я сделался в каком-то смысле нечувствительным, что было похоже на облегчение, но существовала и темная сторона этого забытья. Я встречал людей, которые заглушали свою боль крепкими напитками, или Дымом, или травками — и всегда такое обезболивание разрушало их связь с миром. Лишало их чего-то человеческого. То же самое было со мной.
Каждый день я рассказывал истории моей маленькой дочери и помещал воспоминания о них в камень. Она плакала обо мне, слушая о времени, проведенном в подземельях Регала. Я рассказал ей, что после её появления на свет не был уверен в том, как любить такого особенного ребёнка — и она снова плакала. Не знаю, возможно, по матери, которую угораздило связаться с таким безмозглым мужчиной, или по себе самой, которую угораздило стать его ребёнком. И боль, которую мне принесла эта мысль, я тоже поместил в камень. Избавление от неё было облегчением.
Иногда я со смехом ботал о том, какие шалости устраивали мы с Хендсом, а когда рассказывал ей о заучивании «Жертвы Кроссфайер» у бродячего менестреля, то даже попел в голос. Ночной Волк и я слились в единое существо плотнее, чем когда-либо раньше, так что я редко мог слышать его мысли отдельно от своих собственных. Я рассказывал и о его воспоминаниях, о добыче и драках, и сне у камина. Она спросила меня, когда я в первый раз встретил Шута, и эта история повлекла за собой ещё одну, и ещё, и ещё — все они о том, как моя жизнь пересекалась и переплеталась с его жизнью. Сколько же всего в его жизни принадлежало мне, и наоборот.
Я работал, а жизнь лагеря и всё вокруг меня шло своим чередом. Лант и Пер охотились и рыбачили, Спарк носила воду и заваривала травяные чаи, которые унимали мою боль. Некоторые язвочки на моей спине открылись. Кеттрикен настояла, чтобы я отвлекся от работы, дал вымыть себя теплой водой и вычистить мочалкой из мха крошечных паразитов, которые копошились внутри ран. Когда я запротестовал, она спросила:
— Разве будет лучше, если они съедят тебя живьем до того, как ты закончишь своего волка?
И тогда я увидел смысл в том, что она делала. Она надела перчатки, а когда закончила, сожгла их в костре.
