Селена снова и снова приказывала себе смотреть и запоминать, запоминать все и всех, не теряя сознания. Силы были уже на исходе, и сознание подергивалось зыбкой пеленой беспамятства, но момент, когда подошел странный темный человек с пылающими багровым огнем глазами, врезался в память. Он подошел, посмотрел, скучающе так, как взрослые смотрят на забавы малышей, подозвал фон Реймера, спросил, доволен ли он. Так же скучающе выслушал заискивающие и подобострастные уверения в абсолютной преданности, о вечном неоплатном долге, усмехнулся, когда речь зашла об ушах рыцаря и его солдат, на владение которыми этот темный может рассчитывать. Солдаты не осмеливались поднимать на него глаза, прятали взор, бледнея от страха. Хрон посетил это «увеселение», но в хронилища ее не забрал. После этой мысли у Селены все-таки случился провал в памяти. Очнувшись, она поняла, что экзекуция закончилась, ее кровницы уже были проданы и вывезены из пещеры. Лежала на прохладном песке, не в силах пошевелиться, разбитая и опозоренная. Пока снова не подошел фон Реймер, присел на корточки:
— Ну что, красавица моя, я смотрю, тебе так понравилось, что ты не в силах меня благодарить? Теперь ты не будешь мне сниться и дразнить своей неприступностью.
Вставай, да пошевеливайся, вот этот добрый господин согласен забрать тебя, солдатскую подстилку, в свой дом, для уборки отхожих мест, — захохотал несчастной девушке прямо в лицо, брызжа слюнями, потрепал по щеке и ушел, дав команду отправляться.
После этого Селена потеряла сознание уже надолго. Очнулась в крытой повозке, которая, мягко покачиваясь, везла ее в неизвестность. Все тело саднило, болела каждая косточка. Купивший ее кочевник из Диких земель оказался человеком неплохим — он приставил к ней знахарку, которая залечила телесные раны и не бередила ран душевных. Селена много раз за эти дни оказывалась в пограничье между жизнью и смертью, боролась только ради отмщения. Зная, что она единственная, кто знает все. Вскоре прибыли к кочевьям. Многие из купленных рабынь не добрались до кочевий. Те, которых сопровождали солдаты, затерялись где-то в песках. Выжившие не прожили долго, огорчив кочевников смертью — плачено полновесной монетой, а отработали рабыни всего ничего. Сначала какая-то неизвестная болезнь прикончила всех девочек до четырнадцати лет, причем дети кочевников даже не кашлянули во время этого мора. Потом слегли те, которым было за пятьдесят, и больше не поднялись. Знахарка, знакомая Селене по совместной поездке, сказала, что эти умерли от тоски. Остальные умирали постепенно — не сумев приспособиться к жаркому сухому климату, к кочевой жизни, к непривычной работе, к отсутствию воды. А Селена, поправившись, велела себе жить. В определенный момент почувствовала, что беременна. Сообщила своему нынешнему хозяину, Салиму. По их верованиям, насилие над женщиной в племени было недопустимо, как и всякое другое покушение на жизнь. Хозяин молча кивнул, на ломаном мирском языке объяснив, что, когда придет время для появления новой жизни, ее освободят от работы. Племя было малочисленно, поэтому ценили воду и жизнь, как свою, так и чужую, хотя вода ценилась все-таки выше. Мылись здесь лишь тогда, когда были дожди — странным способом. Все племя выходило за границу поселения и раздевалось, омываясь потоками влаги, в изобилии льющейся с неба. В сезон дождей запрещалось смотреть с вожделением даже на жену свою, это было время воды.
Фатима-ханум, жена Салима, попусту не третировала рабынь, как это делали ее соседки, но раз и навсегда ею было приказано: в сторону хозяина даже и глаз поднимать не сметь. Фатима рассказывала своим рабыням, что их верования не позволяют избавляться от ребенка — плодов насилия здесь не знали, все дети были желанными. Поэтому считался грех детоубийства самым страшным. Селена заявила, что избавляться от плода не собирается. Она уже тогда твердо знала, кто истинный отец ребенка, несмотря на всю эту солдатню. И решила вырастить ребенка, сделав орудием своей мести.
Родился в срок здоровенький крепкий мальчик, которого измученная мать нарекла Торнвальдом. После того, как ребенка вытерли, запеленали и отдали в материнские руки, Селена почувствовала, что этот малыш забрал ее сердце. Она искренне полюбила ребенка — он был ее точной копией. Жизнь среди кочевников, почти всегда в пути, под палящими светилами, среди холодных ночей, закалила и мальчика и мать. Селена изменилась — Фатима-ханум как-то сказала своему ненаглядному Салиму, что эта рабыня долго проживет, что она словно пустынная кошка-кагиру, которая нападает исподтишка — черная, гладкая, с бархатными бесшумными лапками, под подушечками которых таятся смертоносные когти.
