— Ну, она нам встретилась возле сожженного храма повитух. Не смогла я там ее оставить, она дня через два умрет на этих улицах. Ты не видел, что там творится. Вся Зордань выжжена дотла. И нет никого, кто бы нам помог. Завтра утром мы с Киром пойдем — завершим то, что нам было поручено. Мы давно уже опаздываем. Вы останетесь здесь — воду и пищу, какую найду, я оставлю здесь. Мы потом вернемся, если сможем. Мартель завтра уже сможет начинать вставать потихоньку и пробовать ходить. Бабку не обижайте.
— Подвели мы вас, хороши охраннички.
— Не казни себя, кто же знал, что так получится. Чудо еще, что Мартель смог и тебя дотащить и сумки с твоими снадобьями, и сам выжил. У меня до сих пор перед глазами картина стоит, как он тащит тебя, а сам весь в крови, она из пореза хлестала.
Лентина доела рыбку, кинула в кружку с кипятком горсточку сушеной травы, приятный запах поплыл по комнате.
— Тут у меня что-то типа чая получилось. Будешь?
— Не отказался бы. Как очухался, все время пить хочу. Ты мне на ночь сюда котелок какой поставь с водой, чтобы тебе не бегать.
— Хорошо.
Чай пили молча, наслаждаясь запахом. Потом Люк не удержался:
— Слушай, а вот вас, правда, всего двое осталось из всего клана?
— Точно не знаю, говорят, что двое. Может где-нибудь на окраинах Зории еще прячутся, не знаю.
— Я всю жизнь мечтал увидеть женщину-астронома. Про вас всякие сказки рассказывали, а тут вот она ты — рядом сидишь.
— И как оно? Быль хуже сказки? — усмехнулась Лентина, в свете костра горькие складки залегли возле губ.
— Нет, совсем не хуже, ты — другая, настоящая. Мало кто потащит на себе двух мужиков, приютит сумасшедшую старуху.
— Видишь ли, меня с детства учили, что нельзя бросать своих и свое. Мы, наверное, самое домовитое племя — у родителей была специальная кладовочка, куда складывалось то, что пока не пригождается никуда, но оно свое, наше.
Родственников раньше была куча, тоже жили всегда дружно. Я игрушки не выбрасывала, пока они совсем не ломались, и то пыталась из них потом что-то другое сделать. И верила всегда, что вещь, которую я выброшу, может на меня обидеться. Даже засохшие цветы жалко выкидывать. А как я живых брошу, ну ты выдумал!
— Вот я про это и говорю тебе.
Помолчали. Зашипела, закипая, вода в большом котле.
— Я пойду, а ты постарайся заснуть, ну или хотя бы глаза прикрой. Ладно?
— Почему это?
— Я мыться буду.
— А если подглядывать буду?
— Если ты пообещаешь — не будешь.
Люк тихонько засмеялся: какая поразительная вера в людей! Но глаза закрыл.
Лентина отошла в угол, приготовила все для мытья, свежую одежду, ну или свеженайденную. И застонала от наслаждения, когда на кожу попали первые капли теплой воды. Люк открыл глаза, когда услышал этот стон — подумал, что-то случилось и ей нужна помощь. И затаил дыхание от увиденного: сама красота стояла среди этой разрухи, пыли и вони пожарища.
Веками воспетый идеал женщины жил неподалеку, рядился днем в балахонистые одежды, тащил ношу, которая мало кому была бы под силу, молчал, когда было больно. Гибкая, сильная, крепкая, с высокой грудью, длинными ногами, пышными бедрами и тонкой талией, узкими кистями и стопами ног — хотелось, не отрываясь, смотреть и смотреть, как она двигается.
Вымыла, как получилось волосы — в этой чашке такую гриву промыть сложно.
Мокрые волосы, кажущиеся при свете костра черными, как мрак, струились по обнаженной спине, подчеркивая белизну и нежность кожи, которая загрубела на руках и ногах от непосильной работы. Люк подумал, что сказки бывают правдивыми — он все-таки получил подтверждение об исключительности женщин клана астрономов. Весовщик повидал за свою кочевую жизнь женщин разных кланов, свободнокровок, женщин из диких племен, наконец, тех, в чьих жилах смешалась кровь нескольких кланов — всем им было далеко до Лентины.
Она просто была совершенством, которое хочется оберегать, холить, лелеять, избавить от любых тягот, чтобы она могла проводить время в праздности, своим лишь существованием украшая реальность. От увиденного вскипела кровь, заставив запылать щеки. Закрыл глаза, стиснув зубы, устыдившись желаний, и словно померк свет Мира — хотя под закрытыми веками теперь навечно впечатан прекрасный образ женщины, совершающей омовение при свете костра. И незаметно уснул.
