Полуразрушенные дома смотрели во все окна на мать и сына, пробирающихся по черно-серым улицам. Зловещую тишину нарушал заунывный вой порывистых ветров, к которому присоединялись отдаленные тоскливые вопли какого-то зверя, да где-то с унылой монотонностью хлопала чудом уцелевшая дверь. Лентина подумала, что птицы и домашние животные тоже сгорели, когда тут все полыхало. Загорелось внезапно, наверное — потому как во всем Мире никто не знал о беде в Зордани, не поспешил на помощь, и спасшихся никого не видно, кроме найденной бабушки. По мере того, как Лентина и Кир подходили к выходу из Зордани, становилось труднее идти — порывы ветра усиливались, пытаясь свалить с ног. Девушка шла, низко наклонившись вперед, Киру велела держаться за ней. Вскоре появился силуэт Часовой башни, до цели оставалось совсем немного. И тут Лентина почувствовала чей-то взгляд. Остановились посреди улицы, вокруг летало все, что только могло летать — ветки, какие-то тряпки, пепел, мелкие вещички, уцелевшие от огня — поднятое ветром. Она огляделась вокруг и вздрогнула от увиденного — на самой башне, рядом с часами, стрелки которых в этот миг начали крутиться в обратную сторону, сидел, уперев голову на кулак, примощенный на колено, темнобородый — исчадие зла, властелин хронилищ и отрезанных ушей — проклятый Хрон.
Скучающе зевнул, ожидая, когда они войдут в башню. Лентина замерла, заметавшись взглядом — в мыслях билось лишь одно — Кира спрятать не удастся — негде. Ну что же, не к лицу нам прятаться, вызывающе уставилась на владыку зла, стиснув зубы до скрежета. Взяла сына за руку, крепко-крепко, прошептав мальчику: «Ты только не бойся…»
С башни раздались громкие размеренные хлопки:
— Браво! Браво, девочка!
Все, что летало вокруг, с негромким стуком попадало на запыленную мостовую.
Воцарилась полнейшая тишина, ветры стихли, повинуясь темнобородому, отдаленный звериный вой замер на самой высокой ноте.
— Идешь ты сюда, значит, Мир спасать. Рискуешь своим мальчиком, собой. А ты про тех, кого в том домишке оставила с незнакомой бабкой, у которой с головой не все в порядке, подумала? Стоит ли Мир жизни того мужчины, которого ты, наконец, для себя выбрала? Стоит ли Мир быть спасенным — этот Мир?
Лентина внутренним оком сейчас же увидала картину, как бабулька ждет, пока она и Кир уйдут, потом встает, чутко прислушиваясь, находит большую суковатую палку, которую и поднять-то, вроде не сможет. Но она эту палку поднимает, ощерившись так, что видны пеньки съеденных за долгие годы почерневших зубов, подкрадывается к Риччи, бьет его со всего размаху по голове — брызги крови, осколки костей, ошметки мозгов разлетаются по комнате, забрызгивая стены. Потом подходит к Люку, уже не таится, знает, что этот-то никуда не денется, на одной ноге и с дыркой в голове далеко не упрыгаешь. Берет нож — откуда он у нее взялся, нож, такой острый? — медленно проводит по шее, разрезая артерию, смотрит, как ощутимо вытекает жизнь вместе с горячими багровыми струйками. Потом спохватывается — выплескивает воду, которую Лентина оставила для Люка, из котелка, и подставляет посудину под стекающую кровь — ни капельки не должно пропасть.
И видит Лентина как в бреду, что в тот момент, когда они услышали шум, производимый старухой возле разрушенного храма повитух, та доедала ручку — детскую ручку, сладко обгрызая нежную плоть на пальчиках, и мгновенно спрятала под обломками, услышав приближающих путников. А потом вновь видит бабульку в домишке — глаза заволокла сытая муть, дряблый подбородок в крови, утирается, сидя на том самом месте, где ночью спала рядом с Киром.
Мутится в глазах от бессилия и отвращения, от жалости к покинутым друзьям, которые, возможно сейчас уже мертвы. Но взгляда упрямо не опускает.
— О, госпожа так сильна и так упорна, что сочувствие к друзьям ее не растрогало и не отвернуло ее стопы с тропы, ведущей к башне. А если случится другое?
