С этими словами она выпроводила опешивших женщин из комнаты, предоставив им самим добираться до выхода сквозь строй неудовлетворенных тимантей, и закрыла двери.
Мужчины, оставшиеся в комнате, были совершенно не против того, что участников игрищ будет больше, они торопливо раздевались, предвкушая и вожделея — такой красоткой обладать им не приходилось никогда. Тайамант, сорвавшая с себя алый наряд, возлежала на грязных простынях кровати, с которой таинственным образом исчез сонно сопящий младенец. Госпожа похоти поманила их к себе, потом повернула слегка голову, разговаривая с кем-то незримым для остальных присутствующих:
— Да, господин мой, они не против. Можешь появляться.
Из ниоткуда выткался темный силуэт — всклоченная черная бородища спускалась острым клином почти до самого пениса, торчащего вверх. Крепкие мышцы играли при каждом движении, на всем теле не было ни клочка кожи, прикрывающей мясо, которое местами было обугленным, местами просто обожженным, кровь не капала — откуда у владыки хронилищ кровь, да и не за чем она мертвецу. Волосы в паху, на голове, такие же темные, как и борода, вздыбились грязными клоками, огненный взгляд прожигал насквозь, и хотелось заползти куда-нибудь, и сидеть тихонько, прикрывая уши. Хрон протянул руки с хищно загнутыми длинными ногтями, больше похожими на когти какого-нибудь дикого зверя:
— Подойдите ко мне, дети мои. Я же могу вас так называть? Ну да, хотя, если вы против, я, все равно, буду вас так называть.
Пришедшие с похитительницами детей шагнули вперед к темнобородому — и это были их последние шаги в этом Мире…
Нина и Мойра, с трудом пробравшись к двери, еще некоторое время свирепо торговались с охранником, который оказался на входе и не хотел их выпускать без мзды. Потом дверь открылась, и женщины оказались снаружи, в туманном воздухе ночи. Туман был так густ, что даже ночные порывы ветров не могли разогнать его, лишь рвали в неровные клочья, которые стелились над холодными площадями и улицами затихшей Блангорры. Из тумана вынырнул де Балиа и схватил каждую из похитительниц за горло, так, что ни одна из них не могла и пикнуть:
— Куда вы, мерзкие курвы, дели царенка? Сейчас мы уйдем отсюда туда, где я смогу отпустить ваши шеи, но это не значит, что я вас помилую, а если пикнете — голов вам не сносить. Пошевеливайтесь.
В темном небе прошумели сквозь ветры драконы, совершающие облет, один фыркнул огнем, разметя на время клочья тумана. Весовщик и его пленницы переждали, пока глаза вновь привыкли к мраку и побежали, держась рядом со стенами, где тьма была более густой. Бежали недолго потому как, нестись сломя голову и держать в руках шеи весовщику как-то несподручно. Свернув в проулок, темный и безлюдный, ни одно окно не выходило туда, Маршалл остановился. Отдышался, потом, предупредив, что если раздастся хоть малейший шорох, жизнь кого-то из них оборвется, убрал пальцы с шей.
Похитительницы рухнули, как подкошенные, рывками втягивая ночной воздух.
Маршалл достал два ножа, которыми он казнил захваченных на месте преступления, воткнул их возле каждой из пленниц:
— Итак, дамочки. Я знаю, что вы сделали, я знаю, как вы это сделали. Меня это сейчас не интересует, так же, как и плата за свершенное. Если вы говорите, куда и кому отдали ребенка, я казню вас сам — быстро и безболезненно. Если же вы будете запираться или врать — видит Вес и не осудит, я отдам вас в руки палача.
Если соврет одна из вас — вы обе отправитесь к палачу.
— А какой нам резон вообще говорить? — подала голос Мойра, уже немного пришедшая в себя.
Нина еще хрипела, пытаясь очухаться.
— Вы сохраните уши, и хронилища темнобородого не будут ждать вас после смерти, которая будет легка и незаметна. И, может быть, Семерка простит вам то, что вы натворили и помилует.
Нина прошипела:
— Что ваша Семерка сделает для свободных людей, они же только для вас стараются. Мы-то недостойны! А где гарантия, что ты не врешь?
— Ты смеешь говорить мне, Маршаллу, что я могу соврать вам при вынесении приговора? Женщина, в уме ли ты? Ты никогда не видела тех, кто держит слово и выполняет обещания, чего бы то ни стоило?
Женщины переглянулись и потупились. Чудовищность содеянного до сих пор не проникла в их сознания. Подумаешь, ребенка украли за вознаграждение — эка невидаль. Детей красть — прибыльное занятие, особенно, когда знаешь, с кем работать, чтобы потом товар было куда пристроить.
Мойра поэтому и носила серые одежды повитух — бездетные пары частенько заказывали новорожденных. С кастами-то реже связывались, ну там и деньги были другие. Детей с печатью крови потом и девать некуда — наследники Семерки не нуждались в услугах похитителей детей, заказы, в основном, от свободнокровых, изредка — дикие заказывали ребеночка. А роды принимать она научилась в юности еще, когда в храме повитух полы мыла, подглядывала, запоминала, что да как. А потом и применять начала, сбежав от поломойства.
