При входе в крохотную кухню он заметил аквариум с уже знакомыми рыбами, но едва взглянул на него. Достав одну из трех чашек, стоявших на полке, он налил в нее воды.
– Я написала ребятам, что мне уже немного лучше. Пойду умоюсь, – раздался усталый голос Эли из коридора. – Если все же хочешь чай, только скажи.
– Спасибо, не хочу, – откликнулся Саша.
Как только дверь ванной закрылась, он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, опершись обеими руками на столешницу и повесив голову. Казалось, стоило им отдалиться всего на несколько секунд, силы разом оставили его. По дороге сюда его одолевали самые разные мысли о том, что могло случиться у Эли и ее тети. Но ни одна из них не была близка к тому, что она рассказала сегодня вечером. Саша даже не знал, что было хуже – ощущение беспомощности, ярость или стыд – за малодушие, проявленное почти восемь лет назад, за ложь, которая жгла его изнутри подобно желчи. Он мог быть в равной степени виновен и нет, и находиться в суперпозиции[12] было сродни пытке.
Чертов эгоист. Безмозглый идиот, когда-то согласившийся с Колесниковым:
Эти слова всплывали в его памяти во время разлуки с Элей, и сейчас он лишний раз убедился, насколько черствыми, жестокими и глупыми они были. Назови кто-то сегодняшнюю ситуацию такой проблемой, Саша выбил бы ему все зубы. Каким же дураком он был, если действительно верил, что сможет вернуться к работе как ни в чем не бывало? Игнорировать след, оставленный Элей и в его глазах, и в сердце? Как он мог подумать, что дело было в одном только инстинкте, который со временем потеряет свою силу?
И что бы Саша делал, если бы после той проклятой лекции она захотела продолжить опасную тему нейроблокаторов, начатую той студенткой? Он всегда склонялся к мысли, что Эля была не из тех, кто стал бы принимать их, и теперь знал это наверняка. Но насколько легче было бы ему сейчас, если бы в прошлом она решила иначе…
После травмы воспоминания возвращались к нему по-разному. Одни, как оказалось, лежали на поверхности, другие требовали сосредоточенности, времени и изучения фотографий и файлов на его телефоне и компьютере. Это воспоминание он был бы не против навсегда похоронить в глубине памяти, но оно проявило настойчивость и вернулось к нему самостоятельно, когда врач, приехавший по страховке, вдруг решил прямо спросить его об этом. В тот момент Саша успокоил вспыхнувшее чувство стыда тем, что, так как его поиск завершен, не имеет значения, что когда-то он самостоятельно проходил курс приема одного из нейроблокаторов, пока побочные эффекты – и чувство вины перед девушкой из его видений – не стали невыносимыми. Он даже посчитал, что однажды сможет признаться Эле.
Теперь же, когда он узнал, что она пережила, это казалось самым жутким предательством, еще худшим, чем ложь, которой он ей ответил. Никто из них не мог знать, что бы он увидел в те дни, и уже не узнает. Однако теперь все эти мучительные чувства вернулись, сдавливая горло, и Саша невольно потянулся к едва заметному шраму от трахеостомы на шее. Он все еще злился на дядю, но не мог не вспомнить сказанное им еще раз.
Пусть и с большим опозданием, ему было что ответить. Вот его шанс на что-то новое: работать над Альдой, но быть рядом с Элей. Позаботиться о ней. Сделать так, чтобы больше никто не мог причинить ей боль, потому что она стала ему дорога не просто как родственная душа, но как друг. И была самой прекрасной девушкой, которую он когда-либо видел. Правда, эту последнюю мысль Саша поспешил спрятать подальше. Она ведь считала их друзьями, и, значит, ими они и будут.
– Вот, держи.
Он развернулся в тот момент, когда услышал приближающиеся шаги. Эля, одетая в джинсы и мешковатую футболку с разноцветными котятами, все еще прижимала к себе ворона. Ее глаза покраснели и опухли, но щеки были сухими.
– Спасибо.
Она взяла у него чашку и сделала глоток. На ее запястье Саша заметил подозрительные темные отметины, похожие на следы острых ногтей, и почувствовал, что прежняя ярость возвращается. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но Эля, поймав его взгляд, покачала головой. Она знала, что он все понял, и не хотела снова возвращаться к сложному разговору. Помня, что ее покой был важнее всего, Саша смог взять себя в руки.
