Я пытался принимать какие-то таблетки, чтобы почувствовать себя лучше, но они не действовали. Колесников все допытывался, что со мной, и в конце концов я не выдержал и поделился с ним своими опасениями насчет себя и Альды. В тот момент ученые как раз снова подняли тему влияния затянувшегося поиска на психологическое состояние, и он много говорил со мной об этом. Они вывели какую-то закономерность в отношении уровня счастья родственных душ – суть я не помню, но сделал вывод, что мои опасения правдивы и я могу сильно испортить тебе жизнь. В итоге Колесников предложил мне попробовать нейроблокаторы, чтобы снизить напряжение. Они должны были на время прекратить видения и сделать их более редкими в следующие недели или даже месяцы. Никто ведь не знает, как долго будет длиться их влияние и насколько оно сильно в зависимости от особенностей организма. Побочные эффекты были отвратительными, но так совпало, что в это время все постепенно стало налаживаться. Мои разработчики нашли решение, над которым мы бились долгие месяцы, а я смирился с тем, что семье нет до меня дела. И… – он помедлил, бросив на нее виноватый взгляд, – я понял, что мне не хватает тебя. Когда все вокруг было плохо, я радовался, что знал, что ты жива, ходишь в школу, в магазины и играешь на фортепиано. Я бросил принимать нейроблокаторы спустя пару месяцев, ничего не сказав Колесникову, – он еще долго думал, что я следую его примеру, и потом был очень разочарован. Но могу ли я все-таки осчастливить тебя? Это все еще оставалось под вопросом. Я боялся, что не смогу дать тебе то, что ты хочешь. Что в итоге мы оба пострадаем. И со временем я придумал тот план. Я не стал бы первым предлагать тебе полностью разрывать связь, – уточнил Саша, – но, если бы случилось так, что мы были вынуждены расстаться и я лишился родственной души, у меня должна была остаться моя работа. Для Колесникова связи родственных душ – это лишь нечто опасное и бесконтрольное, лишающее разума. Слыша рассказы отца, как он не мог не думать об Эсин днем и ночью, это кажется правдой. Моя мать после ссоры с Ниной тоже долго страдала. Но в эти слова можно верить, пока сам не испытаешь пробуждение. Тогда я еще не мог представить, каково это – быть с тобой.
Ее свободная рука лежала у нее на колене, и Саша осмелился взять ее в свою. Широко распахнутые глаза Эли бегали по его лицу, и ему оставалось надеяться, что слова смогут передать то, что он чувствует.
– Ты не нарушила ход моей жизни, как мне внушали прежде. Ты изменила его, и теперь я точно могу сказать, что стал по-настоящему счастливым. Ты пробудила во мне чувства и желания, которые до сих пор могли принадлежать кому угодно, только не мне. Когда-то я мечтал о тебе, потом стал бояться, что не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь; но теперь, если ты позволишь, я посвящу тебе мою жизнь. Я не смогу вернуть годы, которые мы потеряли, – признал Саша, – и никогда не прощу себя за то, что не был рядом, когда ты в этом так нуждалась, – неважно, какими могли быть те видения. Но больше я никому не позволю встать между нами. И сделаю все ради того, чтобы и ты была счастлива, потому что я люблю тебя, Эля. С каждым днем это чувство становится лишь сильнее, хотя мне казалось, я на такое не способен. Ты самое дорогое, что у меня есть, самое светлое и прекрасное. Все, что было у нас с тобой, правда, от первого до последнего слова и прикосновения. Я твой и всегда буду твоим, как и сказал в нашу первую ночь.
В этот момент Эля расплакалась, и на ладони Саши упали ее горячие слезы.
– Пожалуйста, никогда не сомневайся в этом, – попросил он, прежде чем язык перестал его слушаться.
Он попытался вытереть щеку Эли, но она оттолкнула его руку и обвила руками шею, прижимаясь к нему всем телом. Положив ее ноги себе на колени, Саша зарылся лицом в мягкие черные кудри. Он тоже плакал и не мог найти в себе силы сдержаться, хотя наконец-то снова держал свою родственную душу в объятиях. Охватившее его облегчение было невозможно описать словами.
– Этот день, который я провел вдали от тебя, – признался Саша, когда снова смог заговорить, – был одним из худших в моей жизни.
Эля долго молчала, комкая рукав его рубашки, пока наконец он не услышал ее тихий голос:
– Ты попал в аварию не из-за видений?
– Нет.
– И не любишь устрицы?
– Терпеть не могу.
– И не против прозвища «солнышко»?
– Ни в коем случае.
Она слабо хихикнула и потерлась лбом о его плечо. И в тот момент, чувствуя, что слегка дрожит от пережитого волнения, Саша ощутил облегчение – словно только сейчас вспомнил, как правильно дышать. Он открыл ей все, даже то, чего стыдился все это время, и до сих пор не мог поверить, что вместо опустошенности испытает легкость. Некоторые секреты, как оказалось, несли в себе не только эмоциональную тяжесть.
– Я была готова к тому, что ты скажешь, что тебе нужно время.
– А я разоткровенничался на целый час.
