Он коснулся рукой ее шеи и поцеловал в лоб, затем в щеки и губы. Произошедшая ссора и последовавшие за ней откровения истощили их обоих, задев и души, и сейчас они исцеляли друг друга с той нежностью, в которой нуждались. Их сердца бились в одном ритме, соединенные невидимыми нитями связи. Прикосновения кожи к коже, губ к губам были сродни особенному языку, который не смог бы понять никто, кроме них двоих. После долгих часов сомнений, боли и неуверенности это казалось благословением. Саша не позволял ей отстраниться ни на мгновение, открывая и закрывая глаза, потому что ему нужно было видеть ее и в то же время хотелось забыть, что, кроме нее, в мире было что-то еще. Эля смотрела на него тем особенным, затуманенным взглядом из-под полуприкрытых век, который давал ему понять, что его мысли были ей известны и она думала о том же самом. Когда знаешь, каково это – быть вместе, оказаться одному даже на короткое время казалось сродни пытке.
Их губы снова встретились, но на этот раз Эля не позволила ему отстраниться так быстро и взяла его лицо в ладони. Легкий, успокаивающий поцелуй стал жадным, и, казалось, она вложила в него все – и свое прощение, и любовь, и мольбу позволить им обоим забыться. Саша отвечал со всей страстью, которую сдерживал до сих пор, не решаясь торопить ее. Но сейчас, когда она пересела к нему на колени и ее пальцы расстегивали его рубашку, оказаться друг к другу так близко, как это возможно, стало не просто желанием, а потребностью. Любовь могла быть нежной и тихой – или страстной и неудержимой, подчиняя себе душу, и сердце, и разум даже того человека, который считал, что любить не умеет.
Он ловил каждое движение мягких горячих губ, словно это был воздух, без которого жизнь стала бы невозможна, но которым нельзя было насытиться. Сердце Эли билось совсем рядом с его, поддерживая иллюзию, что они стали одним целым. Она была заключена в его объятия, но ее руки скользили по его волосам, сжимали плечи, проводили невидимые линии от шеи до груди, словно она не могла решить, чего ей хотелось больше. В обращенных на Сашу блестящих глазах, где темно-карий цвет так естественно перетекал в голубой, он видел чувства, которые не смогли бы передать никакие слова; для них было мало даже прикосновений. Однако это могла сделать их связь, и в душе, где она зарождалась, расцветало тепло, которое он ощущал, лишь когда был с Элей. В этом чувстве, как в ее музыке, хотелось потеряться без остатка, и он позволил ему овладеть собой.
Их телефоны были где-то среди брошенной на пол одежды, звук у колонки был выключен, а в комнате не было часов. Бросив взгляд в окно, Саша осознал, что из-за света ламп даже не заметил, когда осеннее небо окончательно потемнело. Он затруднялся и сказать, сколько прошло времени с тех пор, как они с Элей обменялись откровениями, до того, как решили перевести дыхание и устроились на диване, все еще не в силах оторваться друг от друга. В прикосновениях к обнаженной коже, в которых была лишь любовь, а не страсть, было что-то необыкновенное, не поддающееся описанию.
Расслабленная и довольная, с сонной улыбкой на губах, Эля лежала у него на груди, обхватив коленями за талию. Ее пальцы играли с цепочкой его кулона, который – она настояла – в этот раз он не снимал. Хотя последняя часть примирения ему очень понравилась, про себя Саша решил, что в будущем станет всеми силами избегать ссор.
– Позавтракать вместе мы не смогли, – сказал он, гладя ее по спине, – но, может быть, поужинаем? Я умираю с голоду. Весь день не мог заставить себя поесть.
– Я съела только круассан, который ты для меня заказал, – призналась Эля. – Не было аппетита. И я не спала почти всю ночь.
– Черт возьми, я тоже. Могу уснуть прямо здесь, – зевнул Саша. Ее рука замерла.
– Я против. Сегодня мы снова будем спать в одной кровати.
– Как скажешь, котенок. Если дашь мне встать, я сделаю нам поесть.
Эля повернула к нему голову и улыбнулась.
– Это лучшее, что ты мог сейчас сказать мне.
