А потолок в темноте казался выше, гораздо выше. Зал раздвигался. Черные кулисы и портал вырастали, становились заметными без декораций. Портал… в другой мир. Но на репетиции через оркестровую яму из зрительного зала на сцену перекидывали железный мост и по нему можно было сразу пройти внутрь театра, туда, где никогда не бывает публика. В особый мир кулис, в его обыденность и повседневность. Именно он, этот мир, а в нем люди, чьим трудом за многие часы, дни, месяцы упорной работы создается чудо, которое живет на сцене иногда не более минуты, растил и воспитывал душу Виктора, открывал ей тайны, делился всем из чего состоял. Театр — это одна большая семья. И пусть Виктор бывал обделен вниманием матери, зато его нянчили и любили другие женщины. Брали на руки и ласкали, одевали, кормили, лечили царапины и синяки, проверяли школьные тетради, вязали ему свитера, завязывали шнурки, застегивали пуговицы. Когда Виктор подрос, к воспитанию подключились и мужчины. Вероятно, он много раньше узнал то, что следует знать мальчику о взрослой жизни. Вернее, отделенный от сверстников постоянными многочасовыми занятиями музыкой, он только и знал, что рояль, да эту взрослую жизнь театра. Со всеми его дрязгами, интригами, сплетнями и борьбой за выживание. Но также знал и любил нарисованный и каждый вечер пробуждающийся мир фантазии. Мир, в котором картонные лебеди становились живыми птицами, блики света — озером, а елочные лампочки на заднике — звездами в ночном небе. И знакомые ему люди превращались в добрых и злых волшебников, королей, королев, принцев, принцесс, героев легенд. Чудо совершалось, длилось, заканчивалось, когда опускался занавес и гасла рампа, но оставалось у Виктора, жило в нем.
Прошло много лет с тех пор, как он перестал слышать этот мир. Многие короли и королевы сказочного государства ушли на пенсию, а может быть и совсем ушли, их пьедесталы заняли другие. Они не помнили, не знали Виктора. Но театр знал его. И сейчас встретил так, будто не было этих лет разлуки, и прежний восторженный мальчик смотрел с высоты царской ложи сквозь портал в другое измерение…
— Говорят, что когда Петр Ильич Чайковский писал музыку второго акта, то в водах Невы привиделась ему Одетта. Так и родилось это чудо, — рассказывал Вяземский. — Чайковским написано множество музыки, как композитор он, безусловно, узнаваем, и все же Лебединое, особенно сцены у озера, не сравнить ни с чем. Ни с другими его балетами, ни с операми, ни с симфониями, ни с чем! По простоте и близости музыки к человеческой сущности, по совершенству соединения театрального представления и движения души, передаваемого музыкой и жестом, Лебединое Озеро стоит много выше. Это, конечно, мое личное восприятие. К тому же, сколько бы я не говорил, слова мои ничто в сравнении с тем, что ощущаешь, когда становишься частью этого. Не просто смотришь, но сопереживаешь и живешь. Это настоящее. От него даже становится больно вот здесь, — Виктор коснулся груди. Ника медленно наклонила голову в знак того, что поняла и взглядом просила продолжать. И он продолжал, глядя ей в глаза, выражая совсем другое, сокровенное, не то, что значили слова. Надеялся, что сердце ее услышит и поймет.
— Спящая красавица, например, уже совсем другая сказка и другая музыка. Там преддверие чуда, долгий сон принцессы Авроры, ожидание любви, загадка, раскрытие сердца для неизведанного, а в Лебедином озере больше печали. Я бы даже сказал безысходности, безответного чувства. Одетта… она, ведь знает, что Зигфрид не сдержит слово, что его любовь приведет их обоих к гибели и все же верит ему. Безнадежность веры — вот, что такое эта мелодия. Когда знаешь, что ничего не будет, а надеешься…
— А если будет? — одними губами спросила Ника.
Горячий взгляд Виктора завораживал ее, и, стыдно было признаться, не только сердце, но и тело отвечало ему трепетной истомой. Ни один из сверстников, или мужчин, которых она знала, не вызывал в ней подобных чувств.
— Чайковский не дал никакой надежды, разве, что на чудо. Но в театре все чудеса, как у Гудвина в истории про Волшебника изумрудного города.
Нику отпустило, она засмеялась.
— Моя любимая сказка! Боже, я так мечтала о дороге из желтого кирпича, чтобы пойти по ней к чудесам… Гудвин Великий и Ужасный! Шелковое сердце Дровосека, напиток доблести для Льва, а мозги Страшилы…я забыла, из чего они были?
— Кажется из отрубей и иголок, для остроты мысли. Бедный Страшила.
— А вы не правы, Виктор! Страшила и так был умным, Дровосек милосердным, а Лев храбрым, только они не верили себе. Гудвин дал им веру и это настоящее, и картонные лебеди тоже могут, и нарисованные деревья, я поняла… это от меня зависит. А музыка, откуда вы знаете, что думал Чайковский? Может у Одетты была своя надежда…
— Может быть. Вы удивительная, Вероника, благодаря вам и я кое-что понял.
— Что?
