Немолодой кряжистый полицейский, успевший за неделю получить уже сержантские шевроны и, как понял Иванов, чин начальника полиции в этом городишке, открыл своим ключом дверь в конце коридора и пропустил советский экипаж в середку. Посреди небольшого помещения стоял под белой скатертью небольшой круглый стол, окруженный венскими стульями, продавленный и потертый до рыжины черный кожаный диван и небольшой темного дерева буфет. Красноармейцы, явно не впервые сюда заглянувшие, вольно расселись вокруг стола и затащили с собой лейтенанта. Недавно испеченный сержант-начальник открыл буфет и споро накрыл на стол: домашние пирожки, круги жареной домашней колбасы, яйца, какое-то аппетитно выглядевшее овощное месиво в глиняной миске, пол краюхи высокого белого хлеба, большая початая бутыль, похоже, что с бимбером и вся необходимая посуда. Поляк, не садясь за стол, плеснул бимбер по небольшим стаканчикам, поднял свой за советского лейтенанта, благодаря которому он до сих пор жив и в добром здравии и, сославшись на неотложные служебные дела, удалился, прося дорогих русских гостей чувствовать себя как дома и отдыхать в этой приветливой комнате, сколько душа пожелает.
— И часто у вас душа желает здесь отдыхать? — спросил Иванов, когда пан начальник удалился.
— Да нет, — ухмыльнулся Голощапов, нарезая ножом колбасу, — мы его гостеприимством не злоупотребляем. Сегодня второй раз будет. Но если он, его, кстати, Войцехом кличут, фамилию никак не запомню, кузнечная какая-то, но по-украински: Ковалевич? Ковальный? Ковалевский?
— Ковальчик, — подсказал Минько.
— Точно! Ковальчик! — обрадовался Голощапов. — Так вот, этот пан Ковальчик сам в первый день, как мы здесь обосновались, нас прямо на улице узнал и зазвал к себе в гости: отметить встречу и отблагодарить за свое спасение. Его уже к тому времени начальником полиции здесь назначили и сержанта дали. Он, оказывается, в Любомле и окрестностях чуть ли не один из всей местной полиции уцелел. Остальных кого постреляли, кто сбежал, кто руководить не способен или к нам не лоялен. Мы не гордые — согласились. И пан Войцех настоятельно попросил и впредь не стесняться: у него в участке всегда для нас будет накрыт стол и налито в стаканы. Вот мы с ребятами и подумали: где еще спокойно с любимым командиром посидишь, поговоришь, как не в польской полиции? Твое здоровье, командир!
Все выпили — слегка расслабились. Иванов вкратце, без конкретики, сообщил подчиненным о своем задержании и неожиданном необъяснимом освобождении. Слухи насчет якобы спущенного сверху приказа ПЗХ до экипажа доходили и раньше, но они боялись в них верить. И вот, похоже, приказ действительно существует и дает первые (во всяком случае, для их уважаемого командира) плоды.
— Ладно, товарищи-хлопцы, — резюмировал Иванов, — про меня больше говорить нечего. Давайте оставим эту тему. Теперь слушайте боевой приказ: в скором времени отбываем всем экипажем в учебный центр. Будем с вами вместе готовить пополнение для доблестной Красной Армии.
— В смысле? — удивился Минько.
— В прямом смысле. Комбат приказ получил: откомандировать один бронеавтомобиль с опытным повоевавшим экипажем в учебный центр. Предложил мне — я согласился.
— Правильно, — солидно кивнул Минько. — Опыт боевой у нас есть. Передадим новобранцам.
— И я доволен, — засмеялся Голощапов. — В учебке инструктором — завсегда веселее и спокойнее, чем в армии красноармейцем.
— А меня не демобилизуют? — спросил Колька. — Я ведь у вас не кадровый — только на учебные сборы призван.
— А ты-то сам, Николай, как бы хотел? — участливо спросил Иванов. — Если бы была твоя собственная воля.
— Я бы… — почухал, сдвинув на лоб пилотку, затылок Колька. — Да, что мне на гражданке-то делать, товарищ командир? Своего имущества у меня была только продавленная койка в общежитии. Да и та не моя. Лучший друг, Сашка Нефедов, пропал внутри наших доблестных внутренних же органах. Одной сильно
— Оставят. Куда ж такими ценными кадрами разбрасываться, — белозубо засмеялся Голощапов. — Одни веснушки чего стоят. Сверкают так, что ночью фары не нужно включать.
