— Красноармеец Калиберда, — встал усатый средних лет красноармеец. — У меня, товарищ политрук такой вопрос имеется. Вот, говорят, будет еще война. Нужно, мол, готовиться к войне. А с кем воевать-то придется? Кто наш вероятный противник?
— На этот вопрос, товарищ Калиберда, я вам ответить не могу, даже если бы знал наверняка. Сами должны понимать.
— А наши нынешние союзники, немцы, могут на нас напасть?
— Я так могу сказать. Если бы у нас армия была, как у Польши — то, думаю, запросто. Если бы мы не имели того количества танков, самолетов, пушек, обученных солдат, что имеем сейчас, думаете Гитлер стал бы с нами договор о ненападении подписывать? Проглотил бы, как Чехословакию или Польшу, и не поперхнулся. Только сильная и хорошо вооруженная Красная Армия может надежно защитить мирный труд советских людей! Так что, вопрос о вероятном противнике, давайте лучше отложим. Наше с вами дело, товарищи, всемерно совершенствовать свое военное мастерство и быть готовыми дать отпор любому наглому агрессору. Еще вопросы будут? Тогда переходим к третьей части сегодняшнего политзанятия: я вам расскажу о международной обстановке в Европе в связи с нежеланием империалистических правительств Англии и Франции прекратить уже бесполезную, хотя и практически бескровную (на суше) войну с Германией и подписать мирный договор…
По окончании совершенно непривычного политзанятия с ошеломительной речью товарища Сталина, неожиданно, но с, хотелось бы надеяться, огромной пользой для страны, как опытный кормчий, развернувшего корабль на 180о, красноармейцы, уже поднявшись на ноги, не спешили расходиться, а продолжали бурно обсуждать услышанное. Вместе со всеми взлетал до небес окрыленной душой и лейтенант Иванов. Внезапно он всмотрелся в спину невысокого щуплого красноармейца и громко, перекрикивая радостный гомон вокруг, заорал строгим командирским тоном:
— Красноармеец Семененко! Ко мне!
Вокруг сразу притихли, вспугнутый криком Семененко слегка присел и обернулся. Увидев оклеветанного им командира, расширил глаза, по-идиотски приоткрыл рот и стал пятиться назад.
— Красноармеец Семененко! — громко повторил Иванов. — Ко мне!
Семененко продолжал пятиться, пока один из красноармейцев не уперся ему в спину широкой ладонью. Тогда он замер, но подходить не собирался.
— Или ты, гад, подойдешь ко мне сам, — продолжал вскипать обычно спокойный Иванов и положил руку на кобуру, — или я тебя своей властью кончу прямо на месте без всякого трибунала!
К ним через толпу сгрудившихся красноармейцев протиснулся вновь испеченный командир роты лейтенант Жичкин.
— В чем дело? — спросил у Иванова.
— Я приказал красноармейцу Семененко подойти ко мне, — гневно объяснил Иванов, не убирая руку от кобуры. — Он отказывается выполнить мой приказ.
— Семененко! — прикрикнул комроты, — ты плохо слышишь? Подойди!
Шаркая нечищеными сапогами, Семененко приблизился, слегка успокоенный присутствием Жичкина.
— Расскажи-ка мне, красноармеец Семененко, да и командиру роты товарищу Жичкину тоже, — зловеще улыбаясь, начал Иванов, после речи товарища Сталина плюнувший на свою подписку о неразглашении в особом отделе, — как это я договорился с поляками напасть на немцев? Как приказал открыть огонь по ничего не подозревающим несчастным немецким союзникам? Рассказывай, гад!
— Так, — бегал глазками по сторонам Семененко, — а я что? Я ничего. Это все не я придумал — товарищ Рогачев мне приказал. А я что мог? Ничего. Просто повторил, что он мне велел. Как я мог с ним спорить? Тогда ведь еще речи товарища Сталина не было в газете напечатано. И что НКВД занимается таким преступным вредительством я знать и не мог. А значит, и слушался их. Вот.
— Но я-то, — не принял его доводы Иванов, — не повторял за особистом его вредительские бредни. Почему же ты, красноармеец, струсил? Ты, Семененко, трус и подлец!
— Вы, товарищ лейтенант, кадровый командир. Вы у нас храбрый. Вам так положено. А я что? Меня только полгода, как призвали на срочную. Мне простительно.
— Ты, мразь, струсил не только в особом отделе. Вначале ты струсил в бою с немцами. Что ты правдивого сказал тогда у особиста, так это, как ты, с-сука, ни разу не выстрелив из пулемета, и не забрав пулемет из шаровой установки, просто сбежал из боя и спрятался под обрывом реки. Вот в это я охотно верю!
— Семененко! — вмешался в разбирательство подошедший политрук Рыбкин. — Ты действительно струсил и дезертировал во время боя?
— Да нет, — стал бестолково отпираться Семененко, — товарищ лейтенант преувеличивает. Он ведь тогда сам из башенного орудия стрелял и не мог за мной следить. Поэтому он ничего и не мог видеть. Я не убежал из боя, а просто, когда наш броневик подбили и он загорелся, залег за обрывом, чтобы оттуда отстреливаться.
— Из чего? — спросил комроты. — Ты же пулемет не взял.
— А-а-а… из нагана, — похлопал себя по кобуре Семененко.
— И как? Пострелял?
— Конечно, — не моргнув глазом продолжал врать Семененко. — Два барабана израсходовал. Вроде, даже попал пару раз. Точно не скажу.
— А если я прикажу все твои патроны пересчитать? И в кобуре, и в вещмешке?
