— Так, я их пополнил, — не отказывался от своей версии событий Семененко. У наших убитых товарищей взял. Сколько израсходовал — столько и взял.
— Ты, Семененко, хоть бы врал достоверно, — зло ухмыльнулся Иванов. — Товарищи командиры могут и не знать, но я-то знаю, что между обрывом к реке, где ты прятался, и немецкой пехотой было метров 300–400. И ты с такого расстояния палил по ним из револьвера и даже,
— А из пулемета, пока броневик не подбили, пострелять успел? — спросил дальше политрук?
— А как же, конечно успел. Почти цельный диск по ним, по гадам фашистским, выпустил, пока машина не загорелась. Пытался я и из шаровой установки его вытащить — заклинило — не успел.
— И это брехня, — вмешался Голощапов, — я осматривал после боя оба сгоревших броневика. Свой пулемет он даже не снял с предохранителя и не взвел затвор. Готов это подтвердить под присягой перед кем угодно. Да у меня и свидетели есть. Из наших пехотинцев.
— Что на это скажешь, Семененко? — спросил политрук.
— Да врут они все, товарищ командир роты. Лейтенант Иванов на меня обиделся и теперь топит. А его пулеметчик Голощапов просто ему помогает. Подыгрывает, так сказать.
— Ну, товарищи, — сказал политрук, — я вижу, тут дело мутное. Считаю, что нужно разобраться.
— Вот-вот, — поддакнул Семененко. — Нужно разобраться.
— А разбираться в этом должны не строевые командиры и даже не политрук роты. Трибунал пускай разбирается. Как вы считаете, товарищ командир роты?
— Согласен, — весомо кивнул лейтенант Жичкин и назвал стоящих рядом красноармейцев: — Журов, Дубровинский, отведите Семененко на гауптвахту. Семененко, сдайте оружие. Пусть с вами трибунал разбирается. За
— Перед отъездом в учебный центр всему экипажу лейтенанта Иванова пришлось в кругу товарищей обмывать новые звания. Повысили всех: командир получил, как и обещал ему до ареста комбат, еще один кубик и повысился до старшего лейтенанта; а трое остальных с гордостью добавили на петлицы сразу по два треугольника (сикеля, как их неприлично прозвали в РККА) и стали наименоваться отделенными командирами, хоть отделений в своем подчинении и не имели. Обещанные Иванову и его экипажу награды где-то зависли, но не важно — не за ордена воевали (хотя червячок обиды и точил слегка).
В учебном центре под Луцком, находящимся, по всей видимости, в старых казармах польской армии, их взяли в оборот с первого же дня. Сразу после оформления документов и обустройства на новом месте, подкинули литературу, чужие конспекты, учебные плакаты и велели самим освежить знания по предмету. После маршей, боев и бездельничанья в Любомле (для экипажа, а для командира — в камере особого отдела), освежение собственных знаний шло туго: организмы поначалу никак не хотели перестраиваться на учебные рельсы.
И вот, наконец, их предупредили, что завтра старший лейтенант Иванов проведет первое ознакомительное занятие с учениками. Волновался Иванов едва ли не больше, чем перед боем, почти не спал и опять штудировал материалы — не хотел ударить лицом в грязь перед будущим пополнением. А утром, войдя в учебный класс, он обалдел. От учеников обалдел. За столами, по два человека за каждым, сидели поляки. В полном своем обмундировании, со знаками различия и отличия, даже с ремнями на талиях.
Конец сентября. Лагерь польских военнопленных под Луцком. Казарма для рядового и подофицерского состава.
Сержант Муховецкий, сдавшийся в плен после короткого неудачного боя с двумя русскими броневиками еще в первый день советского нашествия, не переставал удивляться условиям плена. Его отец и старший брат успели повоевать еще в прошлую войну, четверть века назад, в австрийской армии. Отец даже побывал в России — в плену. То, что он рассказывал, примерно ожидал встретить у Советов и сам Муховецкий, но действительность обескураживала непониманием происходящего. В лучшую сторону, слава Деве Марии.
Несколько суток, точный счет дням сержант потерял, их действительно держали то в каких-то сараях, то вообще под открытым небом под редкой охраной вооруженных винтовками красноармейцев. Потом перевели сюда, в стационарный лагерь, и поселили не в хилые деревянные бараки, а в привычные польские армейские казармы, которые до этого, похоже, занимал пехотный полк. Причем, со всеми положенными удобствами: койками, чистым постельным бельем, тумбочками, водоснабжением, туалетами, столовой и спортплощадкой.
