Первый взвод прекратил стрельбу — Курлов высунулся с биноклем наружу — над осевшей баррикадой вражеские каски не наблюдались. Он махнул рукой, приказывая остальным экипажам наступать, и скомандовал «вперед» своему механику-водителю. Метрах в тридцати перед завалом, чтобы нельзя было докинуть гранату или бутылку с бензином, его четыре танка остановились. Справа за баррикадой виднелись высокие железные ворота, закрывающие въезд во двор казарм. С той стороны донеслось знакомое татаканье спаренных танковых пулеметов и винтовочная трескотня, чьи-то вопли и русский мат. Звонко рухнули наружу выдавленные изнутри запертые железные ворота. Показался выезжающий из пролома по ту сторону баррикады знакомый головастый силуэт Т-26-го. Можно преодолевать завал — защитники, кто не погиб, сбежали.
Из открытого окна казармы на третьем этаже со стороны захваченной гаубичной батареи вывесили белую простыню. Там загорелся свет и показался размахивающий еще одним белым лоскутом силуэт.
— Не стреляйте! — донеслось оттуда по-русски. И через время, — примите парламентеров!
С этой стороны казармы после отбитой контратаки и так никто не стрелял. Не начали и сейчас. Из открывшегося невысоко расположенного окна на первом этаже тоже помахали небольшим белым лоскутом, а потом спрыгнули наружу две фигуры. Коля Гурин по приказу Иванова развернул в их сторону бронемашину и осветил оставшейся фарой. Парламентеры остановились, не доходя метров двадцати, и опять помахали самодельным флажком. Майор Персов, связавшись по рации, велел Иванову взять с собой сопровождающего и сходить узнать: чего вельмишановные паны желают? Может, сдаться? Так мы примем. Свой экипаж Иванов оставил на месте, а с собой позвал вовремя подошедшего к бронемашине лейтенанта Карпенко.
— Подпоручик Чехович, — четко козырнул двумя пальцами сухощавый молодой офицер. Что-то невразумительно пропшекал его усатый сопровождающий, прислонивший к плечу саблю с привязанным белым лоскутом. Советские лейтенанты тоже представились, небрежно отдав честь.
— Пан полковник Пыркош, — с небольшим акцентом по-русски произнес подпоручик, — командир 27-го артиллерийского полка просит прекратить боевые действия и обсудить условия перемирия.
— А чего тут обсуждать, — нетерпеливо передернул плечами лейтенант Карпенко. — Сдавайтесь, панове. Обещайте сложить оружие и сдаться — и мы, конечно же, прекратим стрелять.
— Я не уполномочен говорить о сдаче, — покачал гордо поднятой головой бравый подпоручик. — Пан полковник просит вначале договориться о перемирии.
— Перемирие возможно, только если ваш артиллерийский полк в полном составе сложит оружие и сдастся. Тогда, думаю, ваш пан полковник имеет шанс избежать наказания за обстрел наших войск на шоссе из этих, — Иванов показал отставленным от кулака большим пальцем за спину, — гаубиц.
— Вы пришли на нашу землю (мало нам германцев) — напали на нас — мы и защищались. Кроме того, у нас приказ начальника гарнизона пана генерала Сморавиньского: сопротивляться до последней возможности.
— Пусть ваш пан генерал поинтересуется у своих армейских коллег (возможно телефонные линии еще работают), генералов и полковников, только в полосе действия нашей легкотанковой бригады без боя и взаимных жертв, сдавших Торчин, Луцк, Дубно и множество небольших населенных пунктов, воинских эшелонов и частей. Вы же нас сразу, без разговоров, встретили сперва ружейно-пулеметным, а потом и артиллерийским огнем, вроде мы — германские фашисты. Вот, — Иванов достал из планшета несколько листков с речью Молотова, — прочтите сами и передайте пану полковнику. Красная Армия вступила на территорию Польши только для спасения вас от полного порабощения Германией. А вы нас из гаубиц встречаете, почем зря. Баррикадами дороги перегораживаете, противотанковые пушки в засаду ставите… Нехорошо получается, пан подпоручик.
— Как вы правильно сказали: я всего лишь подпоручик, — пожал плечами поляк и взял у Иванова «самое главное оружие», — выполняю приказы своего командования. Что мне передать пану полковнику? Вы прекратите боевые действия против нас, пока он ознакомится с этим, — поручик потряс листочками, — посоветуется и даст ответ?
— Сейчас я выясню у своего командира, — сказал Иванов и повернулся. — Подождите.
Коротко переговорив с Персовым, Иванов неспешной походкой возвратился. Где-то поблизости все еще продолжали сражаться: изредка гремели башенные орудия, рвались снаряды, коротко тарахтели пулеметы и хлестко вразнобой били винтовки. Звуки стрельбы и разрывов порой дополнялись яркими в темноте сполохами.
