Мать скомкала квитанцию и бросила ее в подстаканник, закрыла зеркало и опустила окно. Я неподвижно стояла на стоянке, изо всех сил стараясь не дрожать, пока она смотрела на меня поверх своих солнцезащитных очков.
«Хочешь быть голодающим музыкантом? – спросила она. – Ну и живи как тебе нравится».
Очарование жизни голодающего музыканта быстро испарилось. Я провела несколько ночей у Николь и Колетт, а затем у своей подруги Шенон, которая была на год старше и имела собственное жилье. Мы околачивались в панк-хаусе под названием «Цветочный магазин», который был, по сути, известным сквотом[73]. Панки спали на полу, швыряли стеклянные бутылки с крыши на улицу и в пьяном виде метали кухонные ножи в стены из гипсокартона.
Без матери в качестве якоря я начала еще больше пренебрегать своими обязанностями, о которых мы спорили весь последний год. Документы для поступления в колледж так и остались лежать незаполненными на настольном компьютере моего отца, а я пала жертвой порочного круга прогулов. Я пропускала уроки, не выполняла домашние задания, мне становилось стыдно, что я так сильно отстала, а затем я вновь прогуливала, поскольку не хотела сталкиваться с учителями, которые действительно за меня переживали. Много раз по утрам я просто сидела на улице, курила сигареты на школьной стоянке и не могла зайти внутрь. Я фантазировала о смерти. Каждый предмет в этом мире, казалось, был подходящим для нее инструментом. Автострада – отличное место, где тебя легко переедут, пяти этажей достаточно, чтобы наверняка разбиться. При виде бутылки со средством для мытья стекол я размышляла, какое количество необходимо проглотить. Я думала о том, чтобы повеситься на маленькой веревочке, с помощью которой поднимаются и опускаются жалюзи.
После того как мой промежуточный табель успеваемости подтвердил, что я отстаю по всем предметам и мой средний балл резко упал, мать запланировала встречу с психологом-консультантом колледжа и умоляла его о помощи. Она лихорадочно собрала все необходимые документы, в том числе выброшенные письменные работы, и разослала их в колледжи, к которым я ранее проявляла интерес. Вернувшись наконец домой, я начала посещать психотерапевта, который прописал лекарства для «эмоциональной разрядки» и приложил к пакету моих документов в колледж сопроводительное письмо, объясняющее, что изменение настроения и успеваемости свидетельствует о психическом истощении.
Оставшиеся месяцы дома были отмечены мрачным молчанием. Мать переходила из комнаты в комнату, едва замечая мое присутствие. А мое решение не идти на выпускной бал было удостоено лишь мимолетным комментарием, несмотря на то, что платье мы выбрали вместе почти год назад.
Я страстно желала, чтобы мать со мной заговорила, но старалась проявлять стойкость, прекрасно сознавая, что она гораздо сильнее меня. Казалось, мать совершенно не смущало то, что мы так друг от друга отдалились. Молчание было наконец нарушено лишь когда я собирала вещи, чтобы отправиться в Брин-Мор.
«В твоем возрасте я бы все отдала, чтобы у меня была мама, которая бы покупала мне красивую одежду», – сказала она.
Я сидела, скрестив ноги, на ковре и складывала полностью сшитый из клетчатых заплаток комбинезон, который купила в секонд-хенде. Я положила комбинезон в сумку вместе со своей коллекцией уродливых свитеров и огромной футболкой
«Мне всегда приходилось донашивать то, что оставалось от Нами, а затем смотреть, как Ынми получает новую одежду к тому времени, когда мои обноски доходили до нее, – продолжала она. – На Восточном побережье все будут думать, что ты бродяга».
«Ну, я не такая, как ты, – ответила я. – У меня есть дела поважнее, чем думать о том, как я выгляжу».
Одним махом мать схватила меня за бедро и, перевернув на живот, ударила ладонью по заднице. Это был далеко не первый раз, когда мать меня била, но по мере того как я росла, физическое наказание казалось все более и более противоестественным. В тот момент я весила больше, чем она, и удар почти не причинил мне вреда, если не считать смущения от того, что я чувствовала себя слишком взрослой для подобной практики.
Услышав шум, отец поднялся по лестнице и заглянул из коридора.
«Ударь ее! – инструктировала его мать. Он стоял неподвижно, тупо наблюдая за происходящим. – Ударь ее!» – снова закричала она.
«Если ты меня ударишь, я вызову полицию!»
Отец схватил меня в охапку и занес руку для удара, но, прежде чем он успел ее опустить, я вырвалась, подбежала к телефону и набрала 911.
