Мать смотрела на меня как на червяка, незнакомую букашку, пожирающую все ее усилия. Девочка, которая цеплялась за ее рукав в магазине, исчезла. Девочки, которая, рыдая, просила разрешения спать на полу рядом с ее кроватью, больше не было. Прижав телефон к уху, я воинственно смотрела на родителей, но, услышав голос на другом конце линии, запаниковала и повесила трубку. Мать восприняла этот шаг как возможность заняться мной всерьез. Она схватила меня за предплечья, и впервые мы сцепились, стараясь прижать друг друга к ковру. Я пыталась от нее отбиться, но обнаружила, что существует черта, за которую я не перейду. Я знала, что у меня достаточно физических сил, чтобы справиться с матерью, но не могла получить к ним доступ. Я позволила ей сжать мои запястья и усесться мне на живот.
«Почему ты делаешь это с нами? После всего, что мы тебе дали, как ты можешь так с нами обращаться?» – кричала она, и ее слезы и слюна капали мне на лицо. Она пахла оливковым маслом и цитрусовыми. Ее руки, прижимавшие мои запястья к жесткому ковру, были мягкими и скользкими от крема. Ощущение ее веса на моем теле было болезненным, как синяк. Мой отец навис над нами, не понимая, что делать в подобной ситуации и ища причину, почему такой ребенок, как я, оказался настолько несчастным.
«Я сделала аборт после тебя, потому что ты была таким ужасным ребенком!»
Хватка матери ослабла, она слезла с меня и направилась вон из комнаты. Напоследок она зацокала языком, звук, обычно издаваемый, если нечто вызывает у вас огромное сожаление, например вид приходящего в упадок красивого здания.
Так вот оно что. Почти комичным выглядело то, что она хранила такую впечатляющую тайну всю мою жизнь, чтобы обрушить ее на меня в подобный момент. Я понимала, что на самом деле меня никак нельзя винить в аборте. Она сказала это лишь для того, чтобы сделать мне больно в отместку за те чудовищные страдания, которые я ей причинила. Больше всего на свете я была потрясена тем, что она утаивала от меня нечто столь монументальное.
Я завидовала и боялась способности матери хранить секреты, поскольку меня разъедала каждая тайна, которую я пыталась удержать при себе. Она обладала редким талантом хранить секреты даже от нас. Мать ни в ком не нуждалась. Было просто удивительно, насколько легко она без нас обходится. Все эти годы мать учила меня сберегать 10 процентов себя, как это делает она сама, но я даже и не предполагала, что мать скрывает часть себя и от меня тоже.
Я считала, что у меня появился шанс загладить свою вину. За все те муки, что я причинила, будучи гиперактивным ребенком, за весь тот яд, который изрыгала моя страдающая подростковая душа. За то, что я пряталась в универмагах, закатывала истерики на публике, уничтожала любимые вещи. За то, что угнала машину, приехала домой «под грибами», заехала в кювет в нетрезвом виде.
Я буду излучать радость и позитив, и это ее вылечит. Я буду носить только то, что ей нравится, безропотно выполнять любую работу по дому. Я научусь для нее готовить все, что она любит есть, и не позволю ей зачахнуть. Я верну ей все свои долги. Я буду всем, в чем она когда-либо нуждалась. Я заставлю ее сожалеть о том, что она не хотела, чтобы я была рядом. Я буду идеальной дочерью.
В течение следующих двух недель отцу удалось договориться о приеме у доктора Андерсона, и родители полетели в Хьюстон. С помощью более качественной аппаратуры там обнаружили, что у моей матери не рак поджелудочной железы, а редкая форма плоскоклеточной карциномы IV стадии, которая, вероятно, возникла в желчном протоке. Врачи сказали, что, если бы родители согласились на операцию, предложенную первым врачом, она бы истекла кровью на операционном столе. Рекомендуемая последовательность действий теперь заключалась в том, чтобы вернуться домой и ударить по раковым клеткам «коктейлем Молотова» из трех мощных препаратов, а затем, если результаты будут положительными, провести облучение. Маме было всего пятьдесят шесть, и, несмотря на рак, она была относительно здорова. Врачи считали, что, если действовать решительно, существует вероятность того, что она сможет победить болезнь.
