«Черт побери, он ее, кажется, просто отшил, — рассуждал сам с собою полковник, наблюдая явный разлад у Колберна с миссис Ларю после их тайной беседы. Странное дело! Не хочешь жениться, не надо, но почему не развлечься? Тебе удовольствие, вдовушки — не убудет. Чудак!»
В следующий раз, когда Колберн пришел к Равенелам, «эта Ларю» решила ему отомстить за свое поражение, о котором мы так-таки ничего и не знаем. Чтобы оценить ее месть по достоинству, надо быть в курсе некоторых малоизвестных сторон новоорлеанского быта. Среди путешественников ходит легенда о том, что где-то в глубинах Африки, у подножия Лунных гор, живут высокоцивилизованные белые негры. Вы убедитесь в правдоподобии этой легенды, когда в самом городе Полумесяца[83] и в некоторых богатейших районах Луизианы увидите негров, ничуть не похожих на негров. В жилах у них течет лишь ничтожная часть негритянской крови; они весьма почтенные и часто очень богатые люди, многие из них прекрасно воспитаны и образованны. Эти креолы, как они сами себя называют, издавна были свободными и до появления американских законов пользовались одинаковыми правами со всеми белыми гражданами. Они ревностные католики и ранее часто роднились с белыми людьми своей веры; их сыновья получают образование в Париже на тех же правах, что и молодые французы; их дочери воспитываются под строгим домашним надзором, как это принято почти во всех южных странах. На улице вы не отличите их от чистокровных потомков старых французских плантаторов. Но притом их окружает социальный кордон, не менее строгий, чем санитарный кордон, ограждающий какую-нибудь пораженную эпидемией зону. Англосаксы, заносчивейшая раса нашего времени, не пожелали родниться с ними да и знаться вообще, а за последнее время в этот бойкот, порождаемый расовыми предрассудками, оказались насильственно втянуты и потомки белых французов. Новоорлеанские старожилы, ранее свободно общавшиеся с белыми неграми, рискуют теперь сами подвергнуться оскорблениям или, хуже того, стать жертвой прямой расправы со стороны новоорлеанцев позднейшего происхождения, явившихся с Севера.
Так вот, эти белые негры с Лунных гор оказались единственным, подлинно преданным делу республики классом местного населения, который Батлеру удалось обнаружить в Луизиане. Только они, со своими кузенами черного цвета (одна шестнадцатая часть крови которых текла и в их жилах), вышли на улицу, чтобы приветствовать вступавшую в город под бой барабанов дивизию северян. И когда главнокомандующий стал набирать полки из свободных негров на защиту звезднополосного знамени, он нашел у этих людей патриотический отклик, не меньший, чем где-нибудь в Массачусетсе или Коннектикуте. Первыми среди этих энтузиастов были двое братьев Мюрисов, без счета дававшие деньги на все непредвиденные расходы, которые возникают при наборе волонтерских полков и которые наша казна никогда не желает оплачивать. Мюрисы устраивали торжественные обеды и подносили полкам знамена; заказывали мундиры и покупали пистолеты и сабли для офицеров; пеклись о семьях солдат. Младший Мюрис стал майором в одном из этих полков (а значит, майором армии Соединенных Штатов), что само по себе уже приближается к чуду. Приемы у братьев Мюрисов сделались так знамениты, что даже офицеры белых полков стремились на них присутствовать. Стол у них просто ломился от яств и был вместе с тем так изыскан, что даже Брилла-Саварену[84] не удалось бы, наверно, найти в их меню недостаточно тонкого блюда или слишком молодого вина. Кругом звучала чисто парижская речь, и за этим столом Колберн встретил не только своих земляков из Новой Англии и из Нью-Йорка, но также гостей из Кентукки и Мэриленда. Именно здесь он (дурно отесанный баратариец!) впервые в жизни узнал, что такое la tasse de caf'e noir и le petit verre de cognac,[85] завершающие обычно обед у французов. Здесь он также впервые вкусил необычайных достоинств сигару и узнал, что такое кубинский табак. И сейчас за все эти радости жизни его ожидала горькая плата — из арийских ручек миссис Ларю.
— Боюсь, что мы вас теряем, капитан Колберн, — сказала она с опасной усмешкой, далеко выходившей за пределы дружеского поддразнивания. — Если верить слухам, у вас появились интереснейшие знакомства. Я не имела чести бывать у Мюрисов. Прелестные люди, не так ли?
Колберн дрогнул, услышав эти слова, не потому, разумеется, что считал себя в чем-то виновным, а разгадав коварство атаки; по натуре мягкие люди особенно сильно страдают, став объектом чьей-нибудь злобы.
— Да, они славные и весьма просвещенные люди, — сказал он отважно.
— О ком идет речь? — с улыбкой спросила мисс Равенел, Заключив по игривой манере тетушки, что Колберн увлекся какой-то прекрасной дамой.
— Ce sont de m`etis, ma ch`ere, — рассмеялась миссис Ларю. — Il y a d^in`e plusieurs fois. Ces abolitionistes on leur go^uts a eux.[86]