Она, сложив руки, сидела на камне в форме обелиска. Ее серая шляпка и плащ сливались с окружающей обстановкой, не отвлекая внимания от ее раскрасневшегося лица, обрамленного локонами.
– Вы любите это место?
– Не просто место. Я сама часть Скалистого края, а он – часть меня. Мама говорила, что влюбилась в этот район Дербишира, когда встретила отца. Помню, как в детстве она водила меня гулять на холмы Эйбрахама. Мы часто приходили к этим скалам, спускались в пещеры, посещали минеральные источники, а иногда нанимали лодку и переплывали к тропинкам влюбленных или добирались до Чатсуорта, чтобы полюбоваться открывающимися там видами. – Ее голос смягчился от ностальгических воспоминаний. – Во время наших прогулок мы делали зарисовки или писали пейзажи. Изредка к нам присоединялся отец. Уже тогда он был увлечен ботаникой, но в разумных пределах. Мама делала для него удивительно подробные рисунки растений.
Алистер уселся рядом с ней, не опасаясь испортить мхами и лишайниками свой сюртук, сшитый у дорогого портного.
– Ваш отец очень любил ее.
Мирабель кивнула, и глаза у нее заблестели.
– Если вы хоть немного похожи на нее, неудивительно, что после ее смерти ваш отец превратился почти в отшельника. Всего несколько дней я не видел вас, но они показались мне вечностью.
Она порывисто встала и резко сказала:
– Не надо со мной любезничать. Мне не следовало приводить вас сюда. Надо было ограничиться первым живописным ландшафтом, как я и намеревалась. Похоже, я все время делаю то, чего делать не следует.
Алистер тоже поднялся, хотя и не с такой легкостью. Камень был холодный, а нога еще не простила ему пребывания под ледяным дождем.
– Любовь порой толкает человека на самые неожиданные поступки.
– Я в вас не влюблена! – ответила она резко. – Это всего лишь увлечение – такое порой случается с престарелыми девицами. Это своего рода форма помешательства.
– Возможно, у вас все так, но что касается меня, то я по уши влюблен, Мирабель.
Она отвернулась и произнесла ледяным тоном:
– Советую вам преодолеть страсть, потому что ничего из этого не получится.
Такого Алистер не ожидал.
Она повернулась и пошла прочь, а он стоял и смотрел ей вслед, словно его окатили холодной водой.
На тот случай, если ее холодность не отбила у него охоту пойти за ней, Мирабель юркнула в сторону и спустилась вниз по едва приметной боковой тропинке.
Только не плакать! Через несколько минут она окажется на главной улице, и никто не должен видеть ее слез, иначе весть об этом через час распространится по всему Матлоку, а через два перевалит через окружающие холмы.
Впереди у нее сколько угодно времени, чтобы вдоволь наплакаться, ведь Алистер Карсингтон скоро уедет, и они никогда больше не увидятся. Не надо стремиться сделать разрыв менее болезненным – это лишь усугубляет страдания. Нет, лучше уж порвать отношения вот так, сразу. Правда, сразу все-таки не получилось: мистер Карсингтон успел признаться ей в своих чувствах, и она проявила слабость. Со временем, конечно, оба они исцелятся, она знала. А сейчас на карту поставлено нечто более важное, чем ее сердце.
У нее нет выбора: она должна отделаться от мистера Карсингтона…
Алистеру потребовалась примерно минута, чтобы оправиться от удара и последовать за Мирабель, но именно на эту минуту он опоздал и потерял ее из виду, хотя шел так быстро, как позволяла нога. Лишь когда вышел на главную улицу возле гостиницы, он увидел ее – вернее, увидел ее спину, удалявшуюся на двуколке с низкорослым грумом, устроившимся на запятках.
Он поспешил в гостиницу с намерением приказать подать лошадь, и едва не столкнулся нос к носу со слугой.
– А-а, вот и вы, сэр! К вам…
– Мне нужна лошадь! – прервал его Алистер. – И поспешите, умоляю, поторопитесь.
– Да, сэр, но…
– Лошадь под седлом! – оборвал его Алистер.
Слуга выскочил во двор.
– Куда ты так спешишь, Карс, позволь поинтересоваться? – услышал знакомый голос Алистер.
В дверях, что вели в частные апартаменты, стоял лорд Гордмор. Плащ его был забрызган грязью, а сапоги выглядели так, словно побывали в болоте и были изжеваны крокодилом.
Алистер быстро взял себя в руки, поскольку уже начал привыкать к потрясениям, и заметил:
– Ну и видок у тебя! Я бы с радостью выслушал, что привело тебя сюда, но очень спешу. Почему бы тебе не принять ванну и чем-нибудь не заняться? А поговорить мы успеем, когда я вернусь.
– Э-э нет, приятель. Думаю, поговорить нам надо прямо сейчас.
– У меня неотложное дело! – возразил Алистер.
– Карс, я проехал сто пятьдесят миль в почтовом дилижансе, – возмущенно сообщил друг. – Пьяный идиот, который правил четверкой лошадей, вечером в субботу перевернул нас в канаву в чистом поле. Большую часть следующего дня мы потратили на то, чтобы отыскать кого-нибудь, кто согласился бы, нарушив священный день отдохновения, починить нашу повозку. Я не спал ни минуты с тех пор, как пришла экспресс-почта от Олдриджа – кстати, письмо, судя по всему, было написано его дочерью, – меня разбудили в субботу ни свет ни заря.
Услышав последнюю фразу, Алистер остановился как вкопанный.
