– Мы не готовы, – возразил Алистер. – Я на две недели был выведен из строя. Этот старый индюк Вудфри запретил общаться с кем бы то ни было, так что ни с кем из землевладельцев я еще не обсуждал вопрос о строительстве канала.
– Тебе и не нужно ничего обсуждать.
– Горди, эти люди нам не враги. Мы должны договориться с ними, а не лезть на рожон.
Лорд Гордмор поднялся:
– Ты мой самый близкий друг, Карс, но я не могу допустить, чтобы из-за твоей совести, или травмы головы, или чего-то другого мы упустили такую великолепную возможность. Слишком многое поставлено на карту. И если бы ты мог собраться с мыслями, то понял бы это. Я не могу ждать, пока к тебе вернется самообладание, как бы ни хотел этого, а прямо пойду в редакцию газеты, чтобы поместить объявление о заседании комитета по вопросу строительства канала.
– Сейчас? – удивился Алистер. – На какой день?
– На следующую среду. В местной «Дерби меркьюри» объявление появится в эту среду. Хочу предупредить всех заблаговременно, чтобы не было претензий и жалоб, хотя всему Дербиширу уже известны наши планы.
Мать Мирабель была похоронена не на погосте в Лонгледже, а в семейном склепе.
Построенное в начале прошлого столетия, это округлое сооружение в греческом стиле стояло на склоне холма, на некотором расстоянии от дома, за мостом, перекинутым через искусственный ручей, появившийся примерно в то же время.
Прошло два часа с тех пор, как Мирабель покинула Матлок-Бат, чтобы навестить место захоронения матери. Окружающая красота умиротворяла ее душу, пусть даже в тот момент жизнь казалась ей беспросветной.
– Ох, мама, что, скажи на милость, мне делать?
Ответом ей была тишина. Не было на свете ни одной живой души, которой она могла бы открыть свое сердце, вот она и пришла сюда.
Мирабель не спеша продвигалась от одной колонны к другой и рассказывала матери, а также другим похороненным здесь предкам, обо всем, что произошло за последние несколько дней.
Сильный мартовский ветер заглушал ее голос, а также цоканье лошадиных копыт по мосту. Ей послышалось было негромкое ржание, но ветер сразу же унес звук и она решила, что это опять чем-то недовольна Софи. Сегодня кобыла вдруг ни с того ни с сего уперлась, и Мирабель с трудом удалось заставить ее пройти по нему. Оказавшись на другом берегу, она не пожелала везти хозяйку вверх по склону к склепу, и Мирабель, привязав кобылу возле моста, отправилась дальше пешком. У Софи время от времени возникали подобные причуды.
Она стояла по другую сторону сооружения, глядя на то место, где канал лорда Гордмора должен был прорезать пейзаж, поэтому не увидела высокого всадника, который спешился, привязав своего коня рядом с ее лошадью, и стал, прихрамывая, подниматься на холм.
Услышав позади шаги, Мирабель обернулась, и сердце у нее болезненно сжалось.
– Мистер Карсингтон? – вздернув подбородок и придав лицу высокомерное выражение, произнесла она неприветливо.
– Ах ты противная злая девчонка!
Он раскраснелся, его золотистые глаза сверкали, и ей стало трудно дышать, как перед грозой.
Она понимала, что гроза – это он сам, а то, что она чувствовала, – сила его гнева. Этот гнев был так же осязаем, как и его обаяние, заставлявшее безоглядно влюбляться в него. Она хотела было отступить назад, чтобы избежать воздействия этой непреодолимой притягательной силы, но гордость не позволила ей спасаться бегством.
– Мне безразлично, что вы обо мне думаете! – заявила Мирабель. – Ваше мнение не имеет для меня никакого значения.
– Ты лгунья, каких свет не видывал!
Она чуть замешкалась, и он подошел ближе, привлек ее к себе и обнял. Она попыталась увернуться и опустила голову: если он ее поцелует – все пропало, но он не поцеловал, а лишь крепче прижал к себе и пророкотал, уткнувшись куда-то в шляпку:
– Значит, Вудфри старый индюк? А я хожу во сне и говорю сам с собой? И ты не доверила бы бизнес человеку, у которого не все в порядке с головой? Разумеется, не отдала бы свое дело ни в чьи руки, в отличие от своего тела.
Мирабель могла бы высвободиться из его объятий: он слишком благороден, чтобы удерживать ее против воли, но она почему-то не сопротивлялась.
С тех пор как они встретились, он по частицам забирал ее сердце; еще немного – и завладеет им полностью. Она понимала, что на сей раз ее ожидают значительно большие страдания, чем те, что пришлось перенести много лет назад.
– Простите меня, – прошептала Мирабель, уткнувшись в его плащ.
Он отстранил ее, отпустил на шаг и, удерживая на расстоянии вытянутой руки, глядя в лицо, жестко проговорил:
– Письмо Гордмору было чудовищным ударом, нанесенным исподтишка. Если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты специально соблазнила меня, чтобы заставить всех думать, будто я психически нездоров.
– Ах нет, вы ошибаетесь! – воскликнула Мирабель. – Ей-богу, то, что я говорила вам, было чистой правдой.
– Что именно? Что испытываешь ко мне сильные чувства.
