– За этого человека, я, как за себя ручаюсь головой, – произнес Кучин, указывая на Илью, – он хоть и не нашего круга, но также как и мы ненавидит нечестивых иноземцев, их обычаи и радеет за сохранение вековых устоев древней Руси.
Собравшиеся за столом, молча слушали Кучина и с любопытством разглядывали Илью.
– Он честен и смел, – продолжал Захар Петрович – свою храбрость он неоднократно доказывал на полях сражений с поляками и не запятнал себя, как многие изменой. Тот, по просьбе которого мы здесь собрались, знает его лично и хорошо отзывается о нем.
Кучин умолк, и слово взял самый знатный и старейший из собравшихся московских торговых людей, Федор Конев:
– Зачем много говорить, Захар Петрович, мы давно знаем тебя, слово твое крепче гранитной скалы, а твоя порука во все времена была для нас железной. Он знает, для чего мы здесь собрались?
– Нет, – ответил Кучин.
– Тогда пусть побожится перед Святыми Образами, что все услышанное здесь останется в тайне и делу конец.
Все присутствующие одобрительно закивали в знак согласия головами. Захар Петрович снял со стены Образ Божьей Матери с Младенцем на руках и с ним подошел к Илье. Илья встал на колени, трижды перекрестился, принял из рук Кучина Святой Образ и поцеловал икону. Так волею обстоятельств предшествующей истории, Илья откликнулся на внутренний голос, взывающий его на новый путь и был принят в круг недовольных правлением Самозванца.
Первым делом Дмитрий, на место сверженного Патриарха Иова, подобрал "достойную замену". Готовясь к царскому венчанию, чтобы освятить себя в глазах людей саном помазанника Божьего, он подготавливал свое торжественное явление народу, необходимое для полного убеждения москвичей и россиян, что венец Мономахов возлагается на голову сына Иоанна Грозного. Этот торжественный обряд, надлежало совершить Патриарху. Не доверяя российскому духовенству, для этих целей, Дмитрий выбрал Рязанского Архиепископа Игнатия, который казался ему надежным орудием для всех замышляемых им соблазнов. Наспех выбрали Игнатия в Патриархи, грек по национальности, он не имел ни чистой Веры, ни любви к России и русскому народу, не имел ни стыда не нравственности и был лоялен к латинской Вере. Вторым пунктом в его плане было сближение с мнимой матерью. Дмитрий уже месяц царствовал в Москве, а народ еще не видел царицы-инокини, хотя она жила в пятистах верстах от столицы.
Между тем Самозванец хотел веселья, пиры и музыка были ежедневной забавой Двора. Угождая вкусу царя к праздности, вся знать, старалась блистать богатою одеждою. Смиренный вид и одежда для людей не убогих, считалась дурным признаком. Всякий день казался праздником, чередой которым Дмитрий желал уверить Россию в ее золотом веке под своим правлением.
Петр Басманов, поступив своей совестью и изменив раз, не был способен на второе предательство. Несомненно, кто как не он хорошо понимал, что Дмитрий-Самозванец, но жажда власти Временщика возобладала над его совестью и он, также как его отец и дед, уподобился опричником при мнимом Дмитрии. Он во всем потакал и угождал ему, и чтобы сильнее привязать к себе Государя, все больше подталкивал того к пороку и разврату и, в конце концов, стал незаменим. Пелена затмения спала с людских глаз, и из народного героя Басманов превратился в демона-искусителя нового царя, изменив закону и чести, вместе с тем, он в глазах людей лишился и права на уважение.
Дмитрий покинул шумное застолье, голова болела, настроение было ни к черту.
– Чего бы такого придумать, надоело все до чертиков, – подумал он.
Тайный царский Секретарь лях Казимир Бучинский стоял над душой.
– Государь! Есть дела, которые не терпят отлагательств.
– К черту дела Казимир, отстань, голова болит. Миша, – обратился Дмитрий к сидящему рядом Молчанову, – пошел бы ты распорядился, чтобы принесли чего-нибудь по крепче, да про малосольные огурчики не забудь, может, полегчает.
Молчанов встал и поспешно бросился выполнять пожелание царя.
– Ты лучше бы Казимир, чем докучать мне с неотложными делами, придумал бы, чем сегодня развлечься.
– К сожалению, в этих делах я, Государь, вам не советчик, – произнес Бучинский, мельком переведя взгляд на стоящего у окна Петра Басманова.
Нечаянно брошенный взгляд не ускользнул от внимания Дмитрия, он в пол оборота обернулся на кресле к задумавшемуся и скучающему Басманову.
– Что ты молчишь Петруша, видишь какой у меня Тайный Секретарь, ни на что не годится, кроме как досаждать своими неотложными делами. Может, ты предложишь, а то скука гложет – прямо жуть.
– Осмелюсь напомнить, – начал Басманов, – что по вашему указу, на днях от князя Мосальского в ваш дворец перевели царевну Ксению. Она уже четвертый день здесь остается без вашего внимания.
В глазах у Дмитрия появился живейший интерес, он встрепенулся и сбросил с лица маску меланхолии.
– Говорят, она красива, это правда, Басманов?
– Государь, она просто прекрасна, а, кроме того, умна и образованна.
