Для первого раза было достаточно. На следующий день, Феклуша, в новом салатном сарафане, с заплетенной в тугую девичью косу алой лентой и с новой драгоценной брошкой, вынутой по такому случаю из сундука матушки Любавы, снова пришла к Илье. Разговор был не менее забавным, но когда Феклуша намекнула, что неплохо было бы прогуляться на свежем воздухе, Илья вежливо уклонился от этого. Так и повелось. Все время, что Илья прожил под крышей отца Мирона, Феклуша, найдя момент, заходила к нему и вела беседы. Илья охотно шел на контакт, шутил и смеялся, обсуждал с ней различные темы от бытовых до философских, был вежлив, но дальше разговоров у них дело не шло. Интереснее всего было то, что, стремясь запутать в свои сети предполагаемого жениха, Феклуша запуталась сама. Илья стал ей нравиться по-настоящему, до дрожи, до ночных слез от его равнодушия. И непонятней всего ей было то, как заставить его почувствовать нечто похожее по отношению к ней. Вскакивая с девичьей постели среди ночи, она, вся в слезах, подолгу молилась перед образом Божьей Матери, время шло, а Божья Матерь оставалась глуха к ее воззваниям.
Теперь Феклуша вставала на много раньше обычного, чтобы успеть привести себя в порядок. Нарумянить щеки, подкрасить черные брови, заштриховать оспинки на лице, припудриться, расчесаться и заплести косу, меняя каждый день ленту в ней на новую. Попытки увлечь Илью не блеском внешнего, а глубиной внутреннего мира, также не увенчались успехом. Илья не интересовался, что не свойственно было для дворянина, ни охотой, ни борзыми, ни рыбалкой. К проблемам сельской жизни он тоже оставался глух. Он не мог отличить сохи от плуга. Роль дурочки, которую Феклуша попробовала разыграть с отчаяния, у нее тоже не получилась. Устав от бесполезных хитростей любви, Феклуша решила взять паузу, тем более что эта пауза совпала с переездом Ильи в собственный дом.
– Какая ты дура, Феклуша!
Матушка Любава разочарованно сплюнула на пол после отъезда Ильи.
– Я же тебе говорила, как надобно было действовать. Если бы послушалась меня, то уже была бы хозяйкой Журавичей. Мирон, хоть ты, что скажи этой неумехе…
Отец Мирон кивнул головой в знак согласия с супругой и произнес:
– Истину глаголишь, ладушка моя!
– Я же говорила тебе, да что повторять пустое, – не унималась Любава, – нужно было напоить его до чертиков, Мирон с Кузьмой подсобили бы в этом, уложили бы его немощного спать, а ты, прокралась бы ночью к нему, да в постельку бы легла раздетая. А утром, как он проснется, сразу в слезы да в петлю.
– И причитала бы по больше на тему кому я такая порченная теперь нужна, – со смехом вставил реплику в монолог Любавы батюшка. можно вернуть, а мы с Мироном тебе подсобим – Да не перебивай ты, Мирон, прости Господи, – продолжала поучать попадья младшую сестрицу, осеняя себя крестным знаменем.
– У них там, в Москве почитай такое тоже не приветствуется, огласка ему не нужна, он бы по беспамятству и из-за жалости и женился бы на тебе. Мирон тихонечко вас обвенчал бы, а ты, корова тугодумная, со своей светлой любовью такой шанс упустила и все испортила. Тьфу, на тебя! Глаза бы мои на тебя не глядели! Убирайся прочь да подумай, ведь и сейчас еще не поздно, все еще
После переезда в свой дом, Илья с головой ушел в хозяйственные заботы. По началу, времени у него оставалось только на сон. Сперва потихоньку, затем все больше и больше, крестьяне начали свозить оброк, рассчитывая к Рождеству полностью рассчитаться с барином. Начиная с утра, к его "терему" подъезжали подводы, и крестьяне разгружали на дворе овощи, мешки с зерном, мукой и семенем, домотканую материю, корзины с различными продуктами, бочки с рыбой, маслом и медом, сено, дрова и всевозможные поделки, такие как домашняя утварь и прочие вещи, выполненные своими руками. Все это нужно было распределить и разместить по сараям и амбарам. Оброк уплачивали не только натуральными продуктами и поделками, но и что было хуже всего для Ильи это всякой мелкой живностью и скотом. Ежедневно на двор свозились овцы, свиньи вместе с поросятами, телята, жеребята, куры и гуси и все эти новые обитатели его двора, визжали, мычали, блеяли, в общем, требовали за собой постоянного ухода и горланили во все голоса, не давая тем самым Илье ни на минуту расслабиться. В общем, от всех этих забот у него голова пошла кругом.
Условившись с сельским старостой о барщине, Илья взял к себе в дом пятерых баб и четверых мужиков, которые должны были смотреть за всем этим хозяйством. В конец, запутавшись в подсчетах и бухгалтерии, от отчаяния, Илья готов был плюнуть на все свое добро и в душе уже мечтал только об одном, поскорее убраться от всего этого обратно в Москву. Приняв очередную подводу, распределив и переписав товар, он решил сделать перерыв на обед и направился в дом.
