Ник взглянул на входную дверь, потом подошел к ней, вероятно, чтобы закрыть на засов. Вместе с Томом они миновали оба зала и оказались в меньшем по размеру служебном помещении с захламленными письменными столами, грязными разводами на потолке, пустыми холстами, рамами и папками для эскизов, прислоненными к когда-то белой стене. Неужели сюда смогли втиснуться двадцать журналистов, пара фотографов, Леонард, отвечающий за напитки, и он сам в роли Дерватта? Невероятно, но факт, усмехнулся про себя Том.
Ник присел на корточки, перебирая папки.
– Примерно половина здесь – эскизы к картинам, – объяснил он, вытаскивая объемистую серую папку обеими руками.
Он благоговейно положил ее на свободный от бумаг столик, притулившийся возле самой двери, и развязал три пары веревочек.
– Там, в ящиках, есть еще несколько папок. – Ник кивнул на белый шкаф у стены, в котором было шесть неглубоких выдвижных ящиков, последний из которых располагался примерно на высоте бедра.
Каждый рисунок Дерватта был помещен в прозрачный пластиковый файл. Уголь, карандаш, пастель… Когда Ник показывал их один за другим, все в пластиковых файлах, Том понял, что не может отличить Дерватта от Бернарда Тафтса, по крайней мере с первого взгляда. Эскизы к «Красным стульям» (три штуки), без сомнения, подлинные, потому что он знал, что эта картина – творение Дерватта. Но сердце Тома екнуло, когда Ник дошел до набросков к «Мужчине в кресле», подделке Бернарда Тафтса. Эта картина принадлежала Тому, он любил ее и знал в ней каждую черточку. А Тафтс, который преклонялся перед Дерваттом, делал свои эскизы с такой же любовью и заботой, как его кумир. И в этих набросках, не предназначенных для чужого взгляда, Тафтс превзошел самого себя, пытаясь достичь нужной интенсивности цвета, которая потом так впечатляла зрителей в его полотнах.
– Они продаются? – спросил Том.
– Нет. Ну… Мистер Бэнбери и мистер Констант не хотят. Насколько я знаю, мы никогда их не продавали. Не так уж много людей… – Ник замялся. – Понимаете, бумага, на которой рисовал Дерватт, не всегда была высокого качества. Со временем она начинает желтеть, пересыхает…
– Эти рисунки изумительны, – сказал Том. – Берегите их. Не надо держать на свету, и все в таком духе…
Ник привычно улыбнулся.
– И как можно меньше до них дотрагивайтесь.
В папке остались еще эскизы. К «Спящей кошке», на которую Том вчера обратил внимание, кисти Бернарда Тафтса. Рисунок был сделан на листе бумаги довольно большого формата, и цвет каждой детали был намечен карандашами: черным, коричневым, желтым, красным и даже зеленым. Том вдруг подумал, что Тафтс настолько слился с Дерваттом, что с художественной точки зрения они стали единым целым – в некоторых, если не в большинстве, этих рисунков. Бернард Тафтс развил и обогатил художественную манеру Дерватта. Он умер, находясь в состоянии смятения и стыда из-за успеха своих подделок, которые считал оскорблением памяти мастера. Фактически же он сам превратился в Дерватта, переняв его образ жизни, его живописную манеру и даже характер его экспериментальных опытов в композиции. В его живописи и в его карандашных набросках, по крайней мере в тех, которые находились здесь, в Бакмастерской галерее, не было и следа неуверенности. Его художественная техника приобрела виртуозность настоящего мастера.
– Вы действительно заинтересованы в покупке, мистер Рипли? – спросил Ник, пряча папку с эскизами в шкаф. – Я могу переговорить с мистером Бэнбери.
Теперь улыбнулся Том.
– Надо подумать. Звучит заманчиво. – Неожиданное предложение на мгновение заставило его растеряться. – А сколько галерея запросит за эскиз к… одной из картин?
Ник отвел взгляд и на секунду задумался.
– Не могу сказать, сэр. Просто потому, что не знаю. Не припомню, чтобы у меня где-то были цены на эскизы. Боюсь, их вообще не существует.
Том сглотнул. Многие, а скорее большинство этих рисунков были созданы в скромной маленькой лондонской мастерской Бернарда Тафтса, где последние годы своей жизни он и работал, и спал. Как ни странно, они могли служить доказательством подлинности картин, поскольку в них не было того изменения цветовой палитры, которое заметил Мёрчисон.
– Спасибо, Ник. Ладно, поживем – увидим, – сказал Том, направляясь к выходу.
Он шел по пассажу «Берлингтон», не обращая внимания ни на шелковые галстуки, ни на стильные шарфы и ремни в витринах магазинов. Его мысли были заняты другим. «Разоблачение» поддельных поздних полотен Дерватта – абсолютно бессмысленное и даже вредное занятие, думал Том. Многочисленные эскизы Бернарда Тафтса были не менее хороши, чем дерваттовские, и свидетельствовали о логичном развитии живописной техники, как оно, скорее всего, произошло бы и у настоящего Дерватта, если бы он дожил до пятидесяти или пятидесяти пяти, а не покончил с собой в тридцать восемь. Тафтс, определенно, вывел живопись Дерватта на новый уровень. И даже если шестидесяти процентам (по оценке Тома) живописных полотен с подписью «Дерватт» на самом деле полагается подпись «Б. Тафтс», то почему они должны стоить дешевле?
