— Когда вы его найдете, обязательно сообщите нам, где он находится. Мы очень хотели бы побеседовать с ним по поводу этих предполагаемых подделок. Я встречался с мистером Банбери и мистером Константом. Они видели «Часы» и считают, что картина подлинная. Но, само собой, — добавил он, взглянув с лукавой улыбкой на Тома, — они могли сказать так потому, что продали эту картину. Они добавили также, что Дерватт признал картину своей. Но это опять же только с их слов — ни самого Дерватта, ни Мёрчисона мы найти не можем. Если бы Дерватт сказал, что это не его картина или хотя бы выразил сомнение, это могло бы… Ну да ладно, не будем сочинять детективных романов даже в воображении. — Уэбстер от души рассмеялся, слегка покачнувшись на диване, и уголки его рта весело взлетели вверх. Несмотря на слишком крупные и не совсем белые зубы, смех его был приятен и заразителен.
Том понимал, что́ у инспектора на уме: владельцы Бакмастерской галереи могли каким-то образом заставить Дерватта молчать или похитить его и запереть где-нибудь, — как и Мёрчисона. Том сказал:
— Но мистер Мёрчисон тоже говорил мне, что беседовал с Дерваттом и Дерватт признал подлинность картины. Мистер Мёрчисон, правда, подозревал, что художник мог забыть, что писал ее, — или, точнее, что
Инспектор взглянул на Тома, поморгал глазами и промолчал — из вежливости, как понял Том. Его молчание было равноценно фразе: «А об этом мне известно только с ваших слов, чего также вряд ли достаточно». Наконец Уэбстер произнес:
— Я уверен, кто-то решил по той или иной причине избавиться от Томаса Мёрчисона. Ничего другого думать не остается. — Он учтиво перевел это мадам Аннет.
— Tiens![45] — воскликнула мадам Аннет, и Том, даже не глядя на нее, почувствовал, как она содрогнулась от ужаса.
Уэбстер, по-видимому, не знал, что Том знаком с Джеффом и Эдом. Это было, конечно, хорошо, но странно, что инспектор не спросил Тома об этом напрямик. Может быть, Джефф и Эд уже сообщили ему, что знают Тома Рипли, так как он купил у них две картины?
— Мадам Аннет, — сказал он, — было бы, наверное, неплохо, если бы вы приготовили нам всем кофе. Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче, инспектор?
— Я заметил у вас в баре дюбонне. Если это не доставит лишних хлопот, я с огромным удовольствием выпил бы немного с маленьким кубиком льда и лимонной цедрой.
Том перевел просьбу мадам Аннет.
Желающих пить кофе не нашлось. Крис, откинувшись на спинку стула возле стеклянных дверей, был так захвачен разговором, что не хотел ничего.
— А все-таки, — спросил Уэбстер, — почему у мистера Мёрчисона возникла мысль, что его картина — подделка?
Вопрос был адресован То́му. Он задумчиво вздохнул.
— Он говорил, что картина по духу не дерваттовская. И еще добавил что-то о мазках… — Том постарался, чтобы это прозвучало достаточно туманно.
— Я уверен, — вмешался Бернард, — что Дерватт не потерпел бы никакого жульничества со своими картинами. Это абсолютно исключено. Если бы он сомневался в том, что «Часы» — его работа, то первый заявил бы об этом. Он обратился бы прямо… — ну, не знаю куда. В полицию, наверно.
— Или к владельцам Бакмастерской галереи, — вставил инспектор.
— Да, — сказал Бернард твердо. Неожиданно он поднялся. — Простите, я сейчас вернусь. — Он направился к лестнице.
Мадам Аннет подала инспектору дюбонне.
Бернард вернулся с толстым коричневым блокнотом, изрядно потрепанным. На ходу он что-то в нем искал.
— Если вы хотите понять Дерватта, то у меня есть кое-что, переписанное из его дневников. Он оставил их в Лондоне, когда уехал в Грецию, а я на время взял их себе. Там в основном все о живописи, о тех трудностях, с которыми он сталкивался ежедневно, но есть одна запись… Ага, вот она. Ей семь лет. Это истинный Дерватт. Можно, я прочту вам?
— Да, прочтите, пожалуйста, — отозвался Уэбстер.
Бернард начал читать:
— «Единственное несчастье, которое может постигнуть художника, — быть поглощенным собственным „я“. „Я“ — это застенчивое, тщеславное, чувствительное и эгоцентричное увеличительное стекло, смотреть сквозь которое нельзя ни в коем случае. Иногда оно возникает перед тобой, когда ты захвачен работой, — и это настоящий кошмар, — а порой и после того, как ты ее закончишь или устраиваешь себе каникулы, — чего делать никогда не следует. — Бернард негромко рассмеялся. — В этом несчастном состоянии чувствуешь, что все тебе опротивело, задаешь себе бессмысленные вопросы вроде: „Зачем это все?“, восклицаешь: „Ах, я потерпел неудачу!“ и делаешь еще более горькое открытие, которое надо было сделать много лет назад: на людей, которые, как предполагается, любят тебя, нельзя положиться в те моменты, когда они действительно нужны тебе. Если работа идет нормально, другие люди не нужны. Но в моменты слабости к другим обращаться нельзя — когда-нибудь это может быть использовано против тебя. Это подпорка, костыль, который следует немедленно сжечь. Память о черных днях должна жить только в тебе самом».
