— Следующий абзац, — произнес Бернард с ноткой благоговения: «Может быть, самое большее, на что может рассчитывать человек, вступающий в брак, — это то, что он нашел партнера, с которым можно говорить свободно, не боясь получить удар в спину. Куда ушли из мира доброта, милосердие? Я нахожу их прежде всего в лицах детей, которые позируют мне, смотрят на меня своими невинными широко раскрытыми глазами, и взгляд их свободен от оценки. А друзья? В момент схватки с врагом по имени Смерть страх перед самоубийством заставляет обратиться к ним. Но ни одного из них нет дома, их телефон не отвечает, а если отвечает, то оказывается, что они сегодня заняты — нечто очень важное, что никак нельзя отменить. Гордость не позволяет тебе проявить слабость настолько, чтобы сказать: „Мне необходимо увидеть тебя сегодня, а не то…“ Однако это твоя последняя попытка установить контакт с другими — попытка жалкая, но по-человечески понятная и благородная, ибо нет ничего божественнее человеческого общения. Самоубийство знает, что оно обладает магической силой».
Бернард закрыл блокнот.
— Он, конечно, писал это довольно молодым — ему еще не было тридцати.
— Да, это впечатляет, — сказал инспектор. — Когда, вы говорите, это было написано?
— Семь лет назад. В ноябре. В октябре он пытался покончить с собой. Принял снотворное. А написал это, когда стал приходить в себя.
Том слушал его с тягостным чувством. Он не знал об этой первой попытке Дерватта совершить самоубийство.
— Возможно, все это кажется вам мелодраматичным, — сказал Бернард инспектору. — Но его дневники не предназначались для посторонних глаз. Они хранятся в Бакмастерской галерее — если только Дерватт не забрал их оттуда. — Бернард начал заикаться и чувствовал себя явно не в своей тарелке — очевидно, потому, что так много и изобретательно лгал.
— Значит, у него есть склонность к суициду? — спросил Уэбстер.
— Нет-нет! Просто у него бывают подъемы и спады настроения, как у всякого нормального человека, — как у всякого художника, я хочу сказать. Дерватт писал это в момент душевного кризиса. У него сорвался заказ на стенную роспись — а он уже закончил работу. Ее отвергли из-за того, что там была изображена пара обнаженных людей. Фреска предназначалась для какого-то почтового отделения. — Бернард рассмеялся, как будто все это теперь уже не имело значения.
На лице Уэбстера, как ни странно, было серьезное и задумчивое выражение.
— Я прочел это, чтобы показать вам, что Дерватт абсолютно честен, — гнул свою линию Бернард. — Бесчестный человек не мог бы написать этого — и всего прочего, что говорится в его дневниках о живописи, да и вообще о жизни. — Бернард постучал по блокноту костяшками пальцев. — Я тоже был слишком занят в тот момент, когда он нуждался во мне. Но я даже не подозревал, что ему так плохо. Да и никто из нас не подозревал. У него и с деньгами было туго, но он был слишком горд, чтобы попросить в долг. Такой человек никогда не украдет и не совершит — я хочу сказать, не допустит — фальсификации.
Том ожидал, что инспектор произнесет с подобающей серьезностью что-нибудь вроде: «Да-да, я понимаю», но тот лишь задумчиво сидел раздвинув колени и положив руку на одно из них.
— Я думаю, то, что вы прочли, — это грандиозно, — нарушил молчание Крис. Когда никто ему не ответил, молодой человек опустил голову, но тут же поднял ее снова, будто был готов защищать высказанное мнение.
— Может, прочтете что-нибудь из более поздних записей? — спросил Уэбстер. — Все это очень интересно, но…
— Может быть, еще только две-три фразы, — проговорил Бернард, листая блокнот. — Ну, вот например. Написано тоже шесть лет назад. «Постоянная неудовлетворенность — единственное, что противостоит ужасу, охватывающему тебя во время создания картины». Дерватт всегда относился к своему таланту очень… бережно. Но это трудно выразить словами…
— Ничего-ничего, я понимаю вас, — отозвался инспектор.
Том сразу почувствовал острое, глубокое разочарование, охватившее Бернарда. Он взглянул на мадам Аннет, скромно притулившуюся на полпути между аркой входа и диваном.
— И вы совсем не говорили с Дерваттом в Лондоне на этот раз, даже по телефону? — спросил инспектор Бернарда.
— Нет.
— А с Банбери или Константом во время приезда Дерватта вы тоже не встречались?
— Нет, я нечасто вижусь с ними.
Никто, подумал Том, не заподозрил бы, что Бернард лжет. Он выглядел как воплощение честности.
— Но вы с ними в хороших отношениях? — спросил инспектор, чуть наклонив голову набок, будто извинялся за свой вопрос. — Вы ведь, как я понимаю, были знакомы с ними и несколько лет назад, когда Дерватт еще жил в Лондоне?
— Да, конечно. Но я вообще редко выхожу куда-нибудь.
— А вы не знаете, — продолжал допытываться Уэбстер тем же мягким тоном, — нет ли у Дерватта друзей, владеющих самолетом или морским судном, на котором они могли бы тайком доставить Дерватта в Англию и обратно, как какого-нибудь сиамского кота или пакистанского беженца?
— Нет, о таких друзьях мне ничего не известно.
— Еще вопрос… Вы, конечно, писали Дерватту в Мексику, когда узнали, что он жив?
