Точь-в-точь в ту лихую минуту, когда собрание расходилось по углам, в зал застучал курьер, и с места в карьер приступил к исполнению, выкрикнув, что уполномочен сделать официальное заявление о том, что сей букет из отборных розовых роз, предначертан Златорыбкину Захару Зигмундовичу. Тот, розовощекий, рассеяно принимая букет, уже закипал, понимая, что это провокация. Ну ладно еще те несчастные подсолнухи, они хотя бы отсылают к доброкачественной плодовитости, к весне-лету-осени, к золотым монетам, если верить желтой прессе, но розовые розы – это уже перегиб на местах, и теперь ясно, что предстоит развязывать маленькую победоносную войну, в которой недурно бы еще победить.
Розовые розы, разумеется, быстро смекнув что к чему, осознавая, что стали инструментом в большой аппаратной игре, и без того измотанные гримерами и долгой дорогой, тут же принялись роптать на судьбу, вешая головы. Но уловив сигнал от подсолнуха, что хмуриться не надо, что есть тут еще люди, способные достать воды в пустыне рассудка, не зачахли.
Так что вешаться пока рановато, ребята, и кроме того – неплохо бы прежде послужить сменой мне, подсолнуху масляному, бывшему букету подсолнухов, державших оборону в непростом окружении, но сейчас, когда все братушки полегли и их увезли в неизвестном направлении, собрав в пластиковый пакет поверх израсходованных офисных переизбытков, вы найдете здесь свое место. Ну а я, что… выстоял, из последних сил цепляясь за уходящее солнце, последнее солнце, в котором увядаю на глазах у кота и вас, набивших оскомину роз/ молвил Подсолнухоникита, посматривая на то, как люди уже принимали его распоряжения и рекомендации в работу, и теперь вовсю суетят в поиске воды и вазы… Никита отдавал последние указания.
– Ты, котофей, не отвлекайся на помыслы о духовной пище, это потом, а сейчас, лучше выслушай-ка установку на игру. Скоро ты потускнеешь морально и станешь человек. У тебя все для этого есть – непомерные аппетиты и беспросветная глупость. Есть даже чуйка, что нарекут тебя Котовым Тимофеем Феликсовичем. Но на тебя вся надежда, милок. Посмотри-ка, во что превратил индустрию деньгооборота этот ваш Златорыбкин. Безумие, профанация, поп-культура! А ведь деньги – это кровеносная система общественной, с позволения сказать, жизни, они как реки Землематери для природы. Где стоят большие города – на реке, у воды. Не то чтобы мне все это еще сколько-нибудь интересно, но тебе – с твоим масштабом мышления – должно быть. Ну а я, хотя ты, конечно, не подметил – уходя, ухожу. Мои жизни удались в меру отпущенного, но продолжения кончились. Я так влюблен без памяти, что даже и не помню в кого. Так ли это важно теперь, на пороге большой дороги, когда чувствую, что перестаю казаться и начинаю быть, становясь самим собой. Я возвращаюсь к первопричинам. Чего и тебе желаю. Но всему свое бремя. Мир!
– Понял шеф, мы сыграем в эту игру, мы вернем нам наш нал… и все будет, как при бабушке / ответствовал котофей/ Ты лучший друг мне, так и знай, я всегда говорил! Тогда, когда я структурно сделаюсь Котовым Тимофеем Феликсовичем, то поправлюсь умом и направлю реки вспять, сделаюсь самым последовательным врагом безбожной безналички!
– Так это ж подсолнух!/ поосвоившись в вазе, воскликнули розовые розы.
– И круглому идиоту видать, что подсолнух/ зевнул кот, посматривая на новых лучших друзей.
– Неее, ты не проникся, поняв буквально… это тот самый подсолнух, более известный нам по прошлому, когда сами мы были партнерами/ отрезали розы-партнеры.
– Ааа, так он про вас сказывал, упоминая в контексте раздачи налички и неоставляния ничего себе/ поддерживал разговор кот.
– Да, значительный выдался эпизод, но с двойным дном. Всю жизнь он рассуждал как… дескать, деньги – это зло. Отдайте их мне, и я возьму на себя этот тяжкий крест. Самоотверженность и гуманизм – вот какими лозунгами, возведенными в принцип, он якобы руководствовался. Но потом, когда сильно изменился, перевернулся вверх дном, наконец-то осознал, что взял на себя слишком много зла. И не оставив ничего себе, ушел в себя, смолк/ достоверно подтверждали розы.
– Хитро. Выходит, это правда-матка? А я-то грешным делом думал – заливает. Сидит тут мыслитель в вазе, то не в себе, то вне себя, и складно выдает номера уже который день, а я, знай, эдаким васькой, слушаю да ем, на ус накручивая, подыгрываю… Так деньгами вы распорядились предсказуемо бездарно?/ поразился кот.
– Безусловно. Сложили все яйца в одну корзину. Вложились в центр развития безналичных технологий, а то – возьми, да и прогори пропадом. Потом, правда, вылез этот Златорыбкин-старший, папаша сегодняшнего, действующего, и уже как бы на свои кровные довел дело до ума и своего кармана. Мы тогда разобиделись крепко, но сгинули по углам, тоже не оставив ничего себе, как учитель. И вот теперь, в качестве реквизита мести, обернулись / говорили розы.
– Ну и ну, подсолнух-то непрост оказался/ участливо поддакнул кот, посматривая, впрочем, не принесли ли чего пожрать, понимая, что розы прекрасны, но тоже несъедобны.
