Ныне Никита воплотил мечту и, прямо говоря, перестал говорить, как великий слепоглухонемой. И никогда больше так не делал, даже иногда, заделавшись подсолнухом, утратившим дар речи, но нашедшим место под солнцем, застыв в вазе на базе безналичных спецопераций, куда каждое утро вторгались люди новейшего поколения с актуальными настроениями вшитых микрочипов, обслуживающих махину всемирной экономики, за что получая зарплату и расплату в размере твердой бессмыслицы. Времени поразмышлять о главном у подсолнечника масляного Никиты было не так уж и много: жизнь коротка, зато всю ее можно плыть, распуская на размышления и наблюдения – все время. Только небо+только ветер = только радость впереди. И никаких себе сложносочиненных пространственных лабиринтов и временных петель, подумать только.
Так, проводя жизнь в мечтаниях и мышлениях, и не заметишь, как заоткрывались окна и двери, столы и шкафчики. Комната, стоило только веселому солнцу запасть в поле зрения, заполнялась физическими телами, занятыми химическими делами. Никитаподсолнух, весь оболганный, обозванный нынешними Семеном, но удачно подставленный на подоконник, свернул голову к солнцу, чтобы дольше оставаться цел. Пусть всегда будет солнце/ мыслил он. Пусть всегда буду я/ вторило оно. Диалог ладился, внутренний волос волокнисто вился. А в отсвете мелькали тени – люди. Как люди, еще только борющиеся за место под солнцем, превосходно разбирающиеся во все увеличивающихся сортах дерьма, грузящие обновленные сводки морали себе на панели с прибором, сменяя социальные статусы по зову природы моды. Никитаподсолнух и думать про них всех почти позабыл, когда осознал, что все тут и там уже не так, все не так, ребята. Нал окончательно пал.
Экономика совсем сэкономилась: никакой бумаги, бумагомараний, бумагомаканий и чернил. Пока деревенские деревья вздохнули спокойно, экономика эпохи восхода виртуализаций вдарилась в цифры на экране, ничем не подкрепленные: арабские, долгие, скучные цифры, где первая была главной, но чем дольше это продолжалось, тем интереснее экономика мерила жизнь в абстрактных величинах. Старые знакомые, одно к одному: опять пространство и время как принцип запоздалости/ улавливал подвох Никитаподсолнух. Чтобы подкопить изрядный числительный ряд нужно время, а чтобы расположить к себе возможность – пространство, но когда эти параллельные прямые все-таки пересекаются, то распоряжаться накопленными богатствами электронных кошельков уже как-то безрадостно. В вишневом саду ли, в огороде, кто-то наступил на старые грабли и впал в припадок, где-то это уже много раз было видано… А здесь и сейчас… спасибо хоть Лилии, вычитавшей в экспресс-энциклопедии, что меня уместно поместить на подоконник, на усмотрение солнцу, хоть я и без ножа зарезан и продан, а все же мыслю, следовательно, существую, упомянуто в энциклопедии энтузиазма. Браво! Есть еще люди.
Сквозь наотмашь распахнутую дверь в зал проник начальник третьего отделения пятого абзаца Златорыбкин, и подсолнух немного поник. Следственно-причинная связь должна бы быть обратной/ подметил сидящий на подоконнике кот Перманент XIV. Ведь экономика – это я, когда сыт по горло. Златорыбкин сходу выдал приказ открывать базовое окно и проверить помещение на предмет обмана веществ. Все ли показатели электронных пауков исправны? А то мухи у нас тут налетели на сладенькое спелой статистики. Никитаподсолнух хотел им напомнить, что мухи не дуры – летят как раз из открываемого окна, ища дерьма и ласки, но удержавшись, воздержался, смолчал. Не стал, памятуя о том, что его вручили именно гражданину Златорыбкину, но тот, будучи цветочным дилетантом, выставил подсолнухи вон из своего двуличного кабинета, подставив на всеобщее пользование в офис массового скопления, приговаривая, что где это видано, чтобы мужику цветы поручать, что за мрачная метафора, черная, читай, метка, и совсем очумели фанаты меня, ведь я же фигура – ферзь, персона нон-стопа, деньзнаковая личность, последовательный враг всякой наличности, я за безопасный кокс, я… рослый человек. И неожиданно обмякнув и поняв, что не прав в чрезмерной обвинительности, отправился в свой раздел, заниматься переписыванием истории и обогащением биографии, применяя смешинку третьего поколения, тогда как Перманент XIV, в который раз обнюхивая подсолнух, укреплялся во мнении, что тот, должно быть, совершенно невкусный, а, стало быть, опасный для приемки однокамерным желудком. К тому же, с недавних пор – лучший друг.
– Презабавно, но этот бедный духом богатей полагает, что у меня совсем нет биографии/ судьбоносно ухмыльнулся коту подсолнух./ Слушай сюда, mon ami, как не поленился бы выразиться граф Толстой, поднимая целину отечественной словесности до уровня сноски. Моя обогащенная слухами биография когда-нибудь выйдет в мираж тиражом тысяча и одна ночь. Надейся и жди.
– Подожди/ замурлыкал Перманент XIV/ ты же с твоих прежних снов – привидение подсолнуха, чья воля незавидна, а доля несгибаема, так кто же за всем этим стоит, кто автор твоего романа?
