– А как иначе: любишь медок, люби и холодок, как говаривал соловей-разбойник. Но я так и вовсе предпочитаю не связываться с такими временами, когда динамичный застой. Но не забывай, что Ухогорлонос – бедный родственник Землематери, и та не прочь немного проучить сынков в назидательных целях, не корысти ради. И человеку понятно, что управлять безликой толпой проще, нежели высокоразвитыми обществами вроде подсолнечных полей или муравейников. И Землематерь строго контролирует популяцию человеческих умников, ведущих стадо во внеочередную войну. Вспомни, сколько они не замечали маменькиных посылок и предпосылок в виде стихий и финансовых кризисов, дескать, остановитесь, сынки, куда ж вы прете? Столько городов смыто с лица земли – слезами ее, молитвами. Так нет, они еще, видите ли, и разобиделись – мол, людей много погибло, зачем же так, опять несправедливость. Если бы бог бы был, то он бы не допустил бы такое, пресек бы. Бы-бы-бы, короче. А если уж его все равно нет, то значит, что все в порядке, все дозволено. И можно игнорить все дальше, не замечая сигналов утреннего космоса, дожидаясь второго пришествия потопа всемирной мысли/ подытоживал Подсолнухоникита.
– Складно рассуждаешь – доступно созерцанию. Я, кстати, слухом собственных ух слыхал, как Золоторыбкин клеветал про тебя небывальщину за спиной. За глаза утверждая, что нет у тебя ни стыда, ни совести, что ты просто цветок – суть есть совокупность живых, но неодухотворенных тканей, у которых ничего святого, ни детства, ни отрочества, ни юности, а сплошь беспечная старость, выпадающая в детство/ поделился инсайдом кот.
– Да, степень его дремучей темноты показательна. Но глупость – это залог существования ихнего общества. Кто из них стал бы строить дома и обделывать дела, знай они, что все это игра чужого сознания. Они и сами любят поиграть в богов, играясь в компьютерные игрушки, создавая там цивилизации и объявляя войны. А мое детство… было, но не прошло незамеченным. Оно озарялось радостью, словно лучезарный восход. Помню, мы с одногодками вытягивались каждым днем, тем самым пересекая время пространством, читая солнечные известия, считая, что рождены чтобы! То есть, чай, не просто так, увеличения ради. Мы, будучи идеалистами, мнили себя независимой мудрой расой, терзая себя загадкой: одни ли мы во млечных муках, есть ли кто еще? И когда мы пришли к солидному представлению, что одни-одинешеньки, как бы самые-самые, тогда пришла осень и пришли они… крестьяне. Пошел слух, что мы, где родились, там и пригодились на изготовление подсолнечного масла, и скоро нас пустят на декор. Что все это означало, мы – ни сном, ни духом. Как в матрице, знаешь ли, подсолнечного самосознания все перезагрузилось, я умолчу в тряпочку. И когда беспощадная коса неминуемой смерти от крестьянина Миколы приближалась к нам, а мы, как дураки, готовились к лучшему и, падая как подкошенные, припадали к Землематери, ища спасения от спасателей, лелея мечту передохнуть от солнцеворота жизни в черном сне забвения, вдруг оказалось, что после смерти действительно ничего нет. Нас просто беспорядочно покидали в грузовик и повезли жить дальше, в мир параллельный нашему. Поначалу мы, притворяясь убитыми наповал, решили, что нас предали. Но оказалось все проще – продали. Причем по цене, выгодной всем звеньям цепи цветоторговой сети. После разгрузки в порту нас расфасовали по пластиковым упаковкам, перевязав красной нитью, наклеили ценник и подставили на аукцион, что аукнулось всем участникам торга. Следующие дни, пока нас держали в холодильнике, чтоб не слишком-то подыхали, помню мутно. Когда нас, как в фильмах прошлого про будущее, разморозили и повезли к Финскому заливу, – а куда же еще, это судьба, – и перекупили в пользу вашего Златорыбкина, дабы усладить его очи, а он, собака бешенная, передарил нас девушкам на склад кустарной экономики, мы преобразились, радуясь и радуя. Вот так я и стал привидением, бледной тенью себя прежнего/ автобиографировал подсолнечник Никита.
Не к обеду упомянутый Златорыбкин в эту минуту окончил молоть чушь о последних событиях волейбольного уик-энда, когда сделали ставки господа, рассчитывая приумножить небедность, но погорели, обукмекерились, чем были обескуражены, а теперь изволили делиться переживаниями с подчиненными, не узнающим былого Золоторыбкина – деньголюбивого и беспринципного, а тут вдруг, впадающего в сантименты от банальных спортивных баталий.
Менять его надо/ думали заместители/ например, на меня. Госпожа Удачева уже давно метила в его кресло. А дублирующий ее функции зам. Случаев из всех жил изображал конкурентную борьбу, но оставаясь наедине, они подолгу играли в аппаратные и подковерные игры, теребя желание сместить Златорыбкина на дно бюрократической проволочки. Именно они взяли моду анонимно выписывать на Златорыбкина цветы, зная наверняка, что это его ахиллесова, говоря попутно, пята: полная неразбериха в цветах, неумение найти с ними компромисс, как-нибудь договориться – заставляли его бояться тех, как детей малых, выбивающих из колеи.
